Берлинское кольцо
Шрифт:
Жалость, одну лишь жалость к обреченному унес с собой Корпс из лагеря. И еще нелепые, уже не нужны никому слова гауптштурмфюрера:
— А я шел к вам… Все было предназначено для вас. Ключи от завтрашнего дня…
2
Поезд Берлин — Вена пересек бывшую чешскую границу поздно вечером, часов в одиннадцать. Последний немецкой станцией был Дрезден.
Во время небольшой остановки к третьему вагону подошел эсэсовский офицер без багажа, в руке он держал лишь иллюстрированный журнал, и показал проводнику проездные документы. Озябший на холодном и сыром весеннем ветре проводник скучно глянул на штамп военного коменданта и кивнул офицеру —
Эсэсовец поднялся на ступеньки, и поезд тотчас тронулся.
В тамбуре унтерштурмфюрер долго разглядывал что-то через стекло двери.
— Вас проводить в купе? — спросил проводник.
— Нет, — ответил офицер. — Я скоро сойду…
Проводник кивнул и прошел к себе в дежурку.
Еще минуту, а может и больше, проторчал в тамбуре унтерштурмфюрер, наверное, больше, потому что уже миновали маскированные огни Дрездена, утонул сбоку глазок семафора и поезд набрал скорость, когда офицер осторожно отворил дверь и шагнул в проход. Проход был пуст — все, кто спускался на перрон Дрездена, а таких оказалось немного, вернулись в свои купе и закрылись, наступило время сна. Естественное время сна. Но вагон не спал. Во всяком случае, большая половина его гудела голосами, приглушенными ледериновой обивкой дверей и драпировкой окон. Гудела возбужденно и даже хмельно.
Унтерштурмфюрер проследовал вдоль прохода, задерживая шаг у каждого купе и вслушиваясь. Двери пропускали сквозь себя то сонную тишину, то легкий говорок, то смех, то громкий выкрик: кто спал, кто таинственно переговаривался, кто спорил, а кто веселился. Вагон собрал совсем разных людей и по характеру, и по возрасту, и по положению, и они, укрывшись в купе, раскрывали себя. Раскрывали себя, как допустимо это в военное время, в дороге, ночью. Они были пьяны, почти все. И те, кто спал, и те, кто, приглушив голоса, разговаривал. Ну, а там, где раздавались выкрики и смех, попойка продолжалась.
Смех! Унтерштурмфюрера привлек именно смех. Не просто смех. Смеялась женщина — низкий, грудной, чуть возбужденный голос. Знакомый голос. Женщина смеялась заливисто, веселости в смехе, правда, не было — так смеются взволнованные люди, их беспокоит чье-то внимание, слишком откровенное и настойчивое, или тревожит близкая опасность, или наконец, необходимость скрывать тайну, свое истинное настроение. Иногда так смеются перед слезами.
Унтерштурмфюреру показалось, что причина взволнованности — внимание. Женщина в компании мужчин. И они хмельны. Хмельны и поэтому хотят быть смелыми. Звякают стаканы под горлышками бутылок — неуверенные руки никак не могут удержать стекло на весу. Вино, должно быть, проливается, и женщина пугливо вскрикивает:
— Ай! Ай! Мое платье…
Вскрикивает и смеется. А ее утешает хрипловатый голос:
— Если фрау разрешит, я сотру пятна… Губами…
— Нет, лучше мы его выстираем… Не правда ли, фрау? Прямо сейчас, здесь…
И снова смех.
Унтерштурмфюрер чуточку задерживается около этого купе, потом, повернувшись, быстро идет в противоположный конец прохода. Он бледен, и руки его, кажется, дрожат. Одна из дверей, которую офицер минует, приоткрыта. В щель видна темнота. И больше ничего. Как бы случайно унтерштурмфюрер касается ногтями двери, звучит короткое тук-тук! Он никого не вызывает, не спрашивает разрешения войти, просто играет пальцами, как это делают слишком рассеянные или слишком сосредоточенные люди и им нужна механическая разрядка.
У соседнего, четвертого, купе офицер останавливается,
Проходит минута, другая. Унтерштурмфюрер включает свет и видит зеркало, четким прямоугольником торчащее в дверях и отражающее матовую лампу в потолке, черную драпировку окна, столик со стаканом уже потерявшей газ минеральной воды и покачивающейся в такт движения поезда, пачку кекса, разорванную, но не начатую, и какие-то баночки и бутылочки — женское хозяйство. Видит еще офицер в зеркале себя — очень бледного, болезненно-бледного и хмурого. Но это не задерживает его внимания, не заставляет задуматься или встревожиться — он знает, что бледен. И именно сейчас бледен. Значит, мало сил и их надо беречь.
Он откидывается на спинку дивана и какое-то время, очень короткое, отдыхает с закрытыми глазами. Кажется, дремлет под стук колес. Ритм однообразный, усыпляющий, и приходится напрягать волю, чтобы не оказаться в его власти. Рука поднимается, ощупью отыскивает кнопку звонка — вызов вагонной обслуги — и с усилием вдавливает ее. Где-то в конце коридора, за дверью, неслышимо для офицера, возникает сигнал, похожий на тревожное жужжание шмеля…
Компания веселилась. Наступил момент, когда естественное возбуждение перешло предельную черту и не вино уже воспламеняло смелость, а отчаяние и безрассудство. Они — эти заброшенные на чужбину судьбой и душевной трусостью люди, потерявшие все, кроме инстинкта самосохранения, стремились чем-нибудь заглушить боль сердца, а сердце ныло постоянно от тоски и страха перед будущим.
— Фрау! — шептал заплетающимся языком министр пропаганды — они все здесь считались министрами, или, как это значилось в списках на получение жалования, начальниками отделов Туркестанского национального комитета, штелле по-немецки. — Фрау, вы связали свою судьбу с Туркестаном, и мы этого никогда не забудем!
Министр здравоохранения, весь вечер пяливший глаза на полуобнаженные плечи «шахини» и даже пытавшийся губами стереть винное пятно с платья, перефразировал высокопарную фразу своего коллеги на собственный лад:
— Туркестанцы не забудут… Такая женщина! Такая женщина!..
Вице-президент и он же военный министр хмурился — ему не нравилась развязность «членов правительства». Рано еще превращать идею «Улуг Турана — Великого Турана» в дешевый фарс. Да и надо ли это делать вообще. Пусть сподвижников Мустафы Чокаева постигла неудача — советские войска приближаются к границам Германии и ничто, ничто не способно остановить их, конец, видимо, близок, — но это не конец идеи панисламизма, идеи «Великого Турана». Хозяин, приютивший перебежчиков, погибнет, однако есть другие хозяева, способные протянуть руку тонущим. Лично он, вице-президент, не теряет надежды и не падает духом. И постарается удержать других.
— Сын бездомной собаки! — бросил он по-тюркски министру здравоохранения. — Разве кусают господина, который тебя обласкал? Это жена отца нашего Вали Каюмхана….
Пьяный министр бесстыже ухмыльнулся и так же бесстыже посмотрел на «шахиню».
— Она жена многих, почему бы ей не быть и моей женой. Или ты сам в нее метишь?
— Где твоя совесть, шакал?
Вице-президент говорил тихо и даже спокойно, лишь глаза его взблескивали холодом и злобой.
— А кому нужна она теперь, эта совесть? — по-прежнему с ухмылкой ответил министр. — Или на том свете за нее дадут стоящую цену? Нет, уважаемый, совесть осталась там… — Он кивнул, как обычно кивали туркестанцы, куда-то вдаль, в неведомое, давно потерянное.