Берлин-Александерплац

Дёблин Альфред

И вот Рейнхольд собрался уходить, на пороге еще раз повернулся и, сверкнув глазами, спрашивает:

— Ну, кто ж из нас сильнее, Францекен, кто победил?

Задрожал Франц. Не победил я тебя, сам знаю. Подпусти ночь ближе, не бойся… Следующий уже за дверью. Сейчас войдет… И Франц приподнялся на койке повыше, стиснул кулак…

В печь сажают хлебы, в огромную печь. Жар неимоверный, вся печь трещит…

— Ида! Наконец-то он ушел. Слава богу, Ида, что ты пришла. Только что у меня был подлец, хуже которого на всем свете не сыщешь. Хорошо,

Ида, что ты пришла, тот меня все подначивал. Ну, что скажешь? Плохо мое дело, вот я сижу теперь здесь, в Бухе, ты знаешь, что это такое Бух? Это дом умалишенных, меня посадили сюда и проверяют — сошел ли я с ума? Ида, подойди же, не отворачивайся от меня.

Что это она там делает? Стоит на кухне. Да, возится там, верно посуду вытирает. Но почему она все сгибается набок, словно у нее прострел? Как будто ее кто бьет по боку. Да не бей же ты ее, эй, послушай, как тебя, и не жалко тебе человека, оставь, оставь ее, слышишь! А тот все бьет, бьет; кто ж это ее так? Ведь она уж и на ногах не стоит, да стой ты прямо, девонька, повернись, взгляни на меня. Кто ж это тебя избивает так?

— Ты, Франц, ты и забил меня до смерти.

— Нет, нет, неправда, на суде установлено, что я только нанес тебе телесные повреждения и не предвидел смертельного исхода. Не говори этого, Ида.

— Нет, забил ты меня до смерти! Берегись, Франц! Кричит Франц: нет, нет! Закрыл рукою глаза, и все равно видит ее.

Подпусти ночь ближе — и увидишь неведомых путников, они тащат на спинах мешки с картофелем, за ними какой-то мальчонка тянет ручную тележку; у бедняги мерзнут уши — на дворе холодно, десять градусов мороза. Вот и Бреславль, знакомые улицы — Швейдницерштрассе, а там и Кайзер-Вильгельмштрассе и Курфюрстенштрассе…

Застонал Франц: лучше уж умереть. Такое терпеть никому не под силу. Хоть бы прикончил меня кто. Не убивал я тебя, я не знал этого.

Не может Франц говорить — скулит жалобно, бормочет что-то. Санитару показалось, что больной просит его о чем-то. Он дал Францу глоток подогретого красного вина. Оба его соседа по палате настоятельно порекомендовали санитару подогреть вино.

А Ида все клонится набок. Ах, Ида, не надо, довольно, ведь я уж отсидел свое Тегеле.

Она вдруг выпрямилась, потом села, опустила голову, вся как-то сжалась, почернела… И видит Франц — лежит она в гробу и не шелохнется.

Еще пуще застонал Франц. В глазах его мука. Санитар подсел к нему, взял за руку… Пускай это уберут, пускай унесут гроб, я же не могу сам встать, не могу!

Франц пошевелил рукой. Но гроб — ни с места. Не дотянуться до него. В отчаянии Франц заплакал. Плачет, а сам все глаз не сводит с гроба. И вот наконец исчез гроб, растворился в слезах Франца, в его отчаянии. Но Франц все плачет и плачет.

Знаете ли вы, читающие эту книгу, над чем плачет Франц? От боли и горя он плачет, горькую судьбу свою и себя самого оплакивает. Вспоминает о том, что наделал и каким был, — и плачет. По себе плачет Франц Биберкопф.

Светит солнце, полдень,

в бараке разносят обед, внизу у дверей санитар-раздатчик и двое ходячих больных из барака повернули тележку с котлами и покатили ее обратно на кухню.

А к Францу после обеда является Мицци. Лицо у нее такое спокойное, кроткое. Она в своем обычном платье и в знакомой шапочке, плотно облегающей голову и прикрывающей уши и лоб. Ее ясный взор устремлен на Франца. Кротко, с любовью глядит она на него. Такой он и помнит ее при встречах на улице, в ресторане. Он просит ее подойти ближе, и она подходит. Он тянется к ее руке. Она протягивает ему обе руки. Они в кожаных перчатках.

— Сними же перчатки.

Сняла Мицци перчатки, снова протянула ему руки.

— Ну, подойди сюда, Мицци, что ты, как чужая! Поцелуй меня!

Она спокойно подошла к нему вплотную, с нежностью поглядела ему в глаза и поцеловала.

— Останься со мной, — говорит Франц, — ты мне так нужна, помоги мне!

— Не могу, Францекен. Я же мертвая, ты ведь знаешь.

— Ах, все равно останься.

— Я бы и рада, но не могу.

Она снова целует его.

— Ты же знаешь, Франц, что было в Фрейенвальде? И ты не сердишься на меня, а?

И исчезла. Забился Франц на своей койке. Смотрит широко раскрытыми глазами и не видит больше Мицци. Что я наделал! Почему я потерял ее? Не связывался бы с Рейнхольдом, не показывал бы ему Мицци. Ах, что я наделал, что я наделал! А теперь…

Страшная гримаса исказила лицо Франца, и он через силу, еле слышно пробормотал:

— Позовите ее! Пусть еще побудет со мной.

Санитар уловил только слово «еще» и влил ему еще вина в раскрытый пересохший рот. Пришлось Францу пить, ничего другого не оставалось.

Тесто стоит в раскаленной печи, всходит на дрожжах, пузырится — и вот уже готов пышный румяный каравай.

…И снова слышен голос Смерти, голос Смерти, голос Смерти:

— Вся твоя сила, все благие помыслы — все это ни к чему… Да, о да, о да! Хотел ты порядочным быть, а что вышло? Смотри теперь, познавай и кайся.

И рухнуло все то, чем жил Франц. Все свое отдал он и не оставил себе ничего…

ЧТО ЕСТЬ СТРАДАНИЕ?

Здесь речь пойдет о страданиях, о горе, о том, как горе жжет и терзает душу. Ибо горе пришло к Францу, и он страдает. О страдании написано немало стихов. Кладбища ежедневно видят людское горе.

Но я расскажу лишь о том, как страдает Франц Биберкопф, о том, что с ним сделало горе. Франц не вынес его, пал ниц перед ним, стал его жертвой. Он сам бросился в пылающий огонь жертвенника, чтобы страдание сожгло и испепелило его.

И я воздаю должное страданию, преобразившему нашего Франца Биберкопфа. Я пишу о горе разрушающем, о горе, которое сгибает, рубит под корень, сокрушает, повергает в прах…

Всему свое время. Придет время — погубишь и исцелишь, разрушишь и создашь, заплачешь и возликуешь, найдешь и утратишь, разорвешь и сошьешь.