Берестяга
Шрифт:
— У нас все такие.
«А его на «ты» очкарик называет», — с непонятной завистью подумал Прохор и почему-то представил хитрое лицо бабушки Груни. — «У нас все такие», — повторил он мысленно слова Ныркова и тяжело вздохнул.
Проводив Лосицкого, приятели торопливо возвращались и не разговаривали. Уже расставаясь, Петька так, между делом, сообщил:
— Дед с бабкой отдали Александру валенки. Насовсем. А я думаю еще шапку ему отдать…
Дед Игнат принес охапку дров для
Бабка Груня уже давно спала: ей вставать раньше всех. За столом сидели Наталья Александровна, Таня и Прохор.
Наталья Александровна писала письмо мужу. Она часто задумывалась. Рука иногда останавливалась на полуслове, взгляд туманился. Видно было по глазам, что Танина мать сейчас далеко-далеко улетела в мыслях. И Таня, глядя на мать, невольно задумывалась.
Наталья Александровна наконец дописала письмо, тяжело вздохнула и, не сказав ни слова, ушла на свою половину.
В щедро натопленном доме стало совсем тихо. Так тихо, что слышно было, как попискивают за печкой наушники. Прошку стало клонить ко сну. Он учил историю: читал, беззвучно произнося написанное губами, как немой. От этой дурной привычки его начал отучать еще отец, а сейчас это делала Таня, но Прохор часто забывался.
Прохор очнулся, когда Таня дотронулась до его плеча.
— Я не сплю, — встрепенулся Прошка.
— А что ты делаешь?
— Думаю.
— А-а-а?.. Проша, а Петька нарочно завел нас на Хитрую горку? Ему хотелось унизить Сашу, да?
— Я почем знаю. — Прохор смутился. — Мы всегда катаемся на этой горке. А твой малый задавала. Язык-то у него ходовой, быстрый, а…
— Ты не прав, — перебила Таня. — Лосицкий вовсе не задавала. Просто он очень много знает. Саша — умница. Не понимаю, почему вы его невзлюбили?
Прошке не понравилось, что Таня так открыто хвалила Лосицкого, и он замолчал, надувшись.
— Чего же ты молчишь?
— Очкарику твоему мы ничего плохого не сделали.
— «Очкарику!» Эх, ты! Разве он виноват, что без очков почти ничего не видит… У Лосицкого родных нет… В их дом попала бомба. Саша стоял в очереди за хлебным пайком, потому остался в живых.
— Вон что, — тихо проговорил Прохор. — А бабка его как же жива осталась?
— Какая бабка?
— С которой к нам в Ягодное приехал?
— Ольга Евгеньевна?
— Почем я знаю, как ее зовут. Знаю, что приехал о… — Прошка хотел сказать «очкарик», но осекся и даже покраснел. — …Что приехал этот твой с какой-то старухой. И все ягодновские думают, бабка она ему.
— Ольга Евгеньевна знакомая Сашиного деда, а дед у него был профессор.
То, что дед Лосицкого был профессором, Прохора удивило, но не так, как то, что Александр живет у чужой женщины и она его кормит. Вслух своего удивления
Прохор уже не в первый раз обратил внимание на Танины руки. Худые длинные пальцы. Кожа на руках гладкая, белая и тонкая, такая тонкая, что видны голубые жилки. Прохору нравились ее руки, хотя он слышал, как бабка Груня говорила об этих руках: «От таких бумазейных рук работы не жди. Ридикюли только такими руками носить». А Прошка долго соображал, почему бабушка назвала руки Тани «бумазейными», но так и не разгадал этого странного определения.
— Таня, — позвал Прохор, но она его не слышала. — Таня!
— А? — Она очнулась. — Ты меня звал?
— Ага. Петька Сане, — Берестняков впервые назвал Лосицкого по имени, — валенки отдал насовсем.
Прохор хотел сказать, что отдаст Лосицкому лыжи, но Таня перебила его:
— Я так и знала, что Нырков очень добрый.
Прохор от ее слов насупился, закусил краешек нижней губы. Таня уже знала, что Берестняков так делает, когда бывает не в духе.
— Ты что?
— Спать хочется, — уклонился от ответа Прохор и собрал свои книги и тетрадки.
Таня пожала плечами, встала из-за стола и осторожно пошла к себе. Возле двери она остановилась, оглянулась на Прохора и прошептала:
— Спокойной ночи, Проша.
— Спокойной, — буркнул в ответ Прохор.
А ему так не хотелось, чтобы Таня уходила.
Берестняков не пришел и ко второму уроку.
— Таня, что с Прохором? Почему его нет в школе? — спросила Самарину Прасковья Егоровна.
— Не знаю. — Таня говорила правду. Она действительно не знала, почему Берестняков не пришел в школу. Уроки они вечером выучили вместе. Заболел? Вряд ли. Прохор крепкий, выносливый.
«Может, обиделся на меня за что-то? — подумала. — А за что?» — И стала вспоминать вечерний разговор с Прохором. Но, кажется, ничего обидного Таня ему не сказала.
Она стала смотреть в окно. На улице еще не растаяли сумерки. Пошел снег. Можно было подумать, что девочка любуется плавным и безразличным спокойным падением снежинок. А Таня думала вовсе не о снежинках. И не о Прохоре.
Ей припомнился летний день, когда она с отцом ездила на Оку, на Андреевскую переправу. Их приятель — старик бакенщик дал им плоскодонку. Они уплыли на свой любимый плес и поставили там с вечера донки, подпуска, жгли костер, кипятили чай, а потом лежали в шалаше и разговаривали. Таня помнит тот разговор слово в слово. Сама не зная почему, она спросила тогда отца, не жалеет ли он, что у него растет дочь, а не сын. Отец удивился: