Берендеев лес
Шрифт:
– А то?! – сказал селянин, и передернулся от воспоминания своего жуткого. – Однова разу сам едва ноги унес от них. Тикал так, что от конного желтолицего убег-то. Палицу он мне в спину кинул, так что я потом ишо месяц полный разогнуться не мог. А соседа мово – Микулу, ими со двора скраденного, мы всем селом искали да в речке замоченным нашли, едва живого…
– Энто как же так, в речке замоченным?... – все еще пребывая в полном недоумении,
– А они пред тем, как съисть человека, в речке али в ручье его замачивают, чтоб, значить, сочнее был.
Степан взглянул на Мефодия, все еще не веря в только что услышанное, но Старец был серьезен, как никогда. Видно было, что весть о желтолицых берендеях всерьез встревожила отшельника.
Старец собрал котомку, уложив в нее травы и мази, необходимые для лечения старосты, и обнялся с товарищами своими, покидаемыми им на срок немалый.
Распрощавшися, Мефодий внимательно посмотрел в глаза Степану и молвил:
– То, Стёпушко, не шутка-прибаутка, о берендеях-то. Сам я их видал в лесу, годов эдак с пять тому. Едва схорониться успел под корягою. Человек пять их было. Шли без шума, ни одна веточка не хрустнула, ни одна травинка не шелестнула. Все в шкурах медвежьих… Да на головах то ль головы медвежьи выпотрошены, то ль вправду в медведя они оборачиваться могут. Не смог я толком разглядеть, ибо ужас животный члены мои сковал, дыханье перехватил… Одно скажу: жестоки они безмерно. Храбры безмерно да жестоки. Оттого и опасны боле, чем звери дикие. Сторожко тута живите, не дайте себя им врасплох застать, коли явятся…
С тем и ушел Старец с селянами…
Степан, чтобы руки да разум занять, в лес отправился жердей нарубить. Волк, было, за ним увязался, да не пустил его Степан, охранять скит велел. А Никите строго наказал молиться, пока он в лесу ходить будет.
Нарубив вязанку жердей, Степан на поляну их принес и снова ушел, ибо жердей много нужно было, чтобы загон для живности приобретенной соорудить. Да только топором застучал, жерди сухи вырубая, волк вдруг примчался, язык в клочьях пены, вывалив.
Смекнул Степан, что беда приключилася в скиту, стремглав сквозь бурелом кинулся. Упыхавшись, на поляну выбежал, топор крепко в руке сжимая…
Под навесом сидели и стояли человек пятнадцать татар в воинском убранстве…
Взглядом выхватив седоусого степняка, Степан поклонился ему, но тот кивнул на молодого воина в кожаном панцире:
– Десятник.
– Кто ты? – спросил тот по-русски.
–
– Гляди, Степан, - сказал десятник, - в округе берендеи появились. В кочевье нашем, верстах в десяти отсюда уже трое детей пропало и девушка. Мы их ищем. По следу плосколицых до лесу шли, а тут следы их потерялися. Да! Одного мальчика мы в ручье нашли на опушке. Чтобы, значит, полакомиться ввечеру приготовили… Потому знай, Степан, где-то рядом они…
Десятник поднялся с чурбака и кивнул своим наянам.
– Оружие-то есть у тебя? – спросил он, обернувшись.
– Топор вот только, - ответил Степан. – Да вилы трезубые…
Десятник кивнул седоусому. Тот безмолвно отцепил от пояса свою кривую саблю и нож, в кожей обтянутых ножнах, и бросил оружие к ногам Степана…
Наяны безмолвно растворились в чаще, оставив после себя запах конского пота и шкур бараньих.
Степан смахнул пот со лба и шагнул в скит…
Никита, прижухнув словно мышонок, сидел, забившись в угол у двери.
– Испужался, Никитушко? – ласково спросил Степан.
Никита испуганно закивал головою. Из глаз его брызнули слезы. Вскочив на ноги, отрок кинулся на шею Степану…
– Не бросай меня боле одного, дядя Степан! – вдруг залопотал он, захлебываясь слезами. – Уж так боязно мне стало, как татары [1] пришли, так боязно…
– Э-э, да ты заговорил, братец! – опешил Степан, памятуя, что лишь сегодня поутру, Никита едва мог три-четыре слова вымолвить. – Вот радости-то Мефодию будет! Что ж, Никитушко, утирай слезы и айда городить загон для козлятушек!
1
Татары – мусульмане в ордынском войске
До темна они провозились у скита, пристраивая к с боковине закут для живности. И лишь когда солнце свалилось за край леса, до пояса вымылись ключевою водой и отправились в скит.
Помолившись, лесовики потрапезничали ягодами с медом, и устало завалились на полати.
Вдруг Степан встрепенулся, что-то вспомнив, вскочил на ноги и вышел на двор. Воротившись, он положил у изголовья нож, а у двери поставил саблю, выдернув ее из ножен. Только после этого, успокоенный, улегся на бок, накрывшись с головою холстиной…