Берегите солнце
Шрифт:
Я шагал по знакомым, исхоженным мной улицам осажденной Москвы и с прощальной печалью оглядывался вокруг.
Чертыханов, шагая сзади меня, не тревожил вопросами — он понимал мое состояние.
Дома я застал мать в слезах.
— Наказал же меня бог непутевой девкой! — прокричала она, когда я вошел. — Что она делает, Митя!.. Скажи ты ей.
— А что, мама?
— На войну уходит, — сказала она, кивая на перегородку, за которой находилась Тоня. — Зачем мне жить, если вас не станет рядом? Ты уйдешь, она уйдет — что мне
Мать показалась мне маленькой, беспомощной, поникшей от горя. Выступающие лопатки вздрагивали, по морщинкам на щеках ползли слезы. Я вытирал их платком, а они все текли и текли…
— Не надо, мама, — проговорил я. — Никуда она не пойдет.
Из другой комнаты вышла Тоня, одетая в черный костюм, высокая, стройная и сильная, огромные зеленые глаза в тяжелых веках смотрели озабоченно, точно она решала глубокую жизненную задачу, но еще не решила окончательно.
— Почему ты считаешь, что я не пойду? — спросила она. — Пойду. Я была в военкомате; меня могут направить в школу военных летчиков.
Мать резко обернулась к ней, взмахнула маленькими кулачками.
— Без тебя там не обойдутся! Летчица. Не согласная я!
Я улыбнулся: мать не умела ругать нас, никогда не ругала, не могла настоять на своем, и сейчас она, наскакивая на Тоню, выглядела немного смешной, забавной и жалкой.
— Не согласная — и все тут! И ты должна мне подчиниться. Я мать! Я не велю!
— Перестань, мама, — спокойно сказала Тоня, отстраняя ее от себя. Чего раскричалась? Если я решусь, то никакие твои слезы не помогут. Перестань плакать. Перестань сейчас же. Сын уходит — ты его не останавливаешь?
Мать сказала строго, почти торжественно:
— Он сын. Разве я могу его удерживать? Мне не дано таких прав. Если матери будут удерживать своих сыновей, — кто на защиту нашу встанет? Ты, может? Такие, как ты?! Я тебя не пущу, Антонина, так и знай.
Мать для устрашения шаркнула ногой в подшитом валенке. Тоня упрямо повторила:
— Решусь — слезы твои и угрозы не помогут.
Мать снова шаркнула подшитым валенком.
— Ну и ступай! — крикнула она. — Хоть сейчас. И знай: нет у тебя матери, а я буду знать, что дочери у меня нет. Нету! Отказываюсь от тебя.
Тоня взглянула на нее громадными зелеными глазами, печально усмехнулась:
— Чего наговорила — и сама не знаешь. Отказываюсь… Умрешь ведь, если откажешься, старенькая… — Она попыталась обнять ее, но мать отстранилась, отмахиваясь:
— И умру. Лучше умереть, чем жить одной…
— Я тебе умру! — пригрозила сестра, сдавливая ее в объятиях.
— Пусти! — крикнула мать. — Пусти, говорю… Ох, косточки мои! простонала она, сдаваясь.
Через минуту мы сидели втроем на диване; Чертыханов, чтобы не мешать нам, незаметно вышел на крылечко. Мать облегченно вздохнула и улыбнулась светло-светло, как солнце, ощутила возле себя тепло наших плеч, рук.
— Никуда она от тебя не уйдет, мама, —
Тоня промолчала, и мать толкнула ее локтем:
— Слышишь, что тебе приказывают?
— Слышу, мама, — отозвалась сестра, замкнуто глядя в одну точку. Володя Тропинин ничего тебе не передавал для меня?
— Нет.
Мать встрепенулась.
— Печку надо затопить, холодно что-то… И чаю согреть. — Своей суетливостью она старалась отдалить минуту расставания со мной…
За окном зашумел дождь, глухо застучал в стекло, вызывая невольную дрожь. Тоня зябко повела плечами и пододвинулась ко мне.
— Он не сказал, что придет сюда?
— Кто?
— Володя Тропинин.
— Нет.
— А ты не напомнил, что ему надо прийти сюда? Не пригласил?
— Он тебе нужен?
— Не знаю. Он очень несчастен.
— С чего ты взяла? Он признавался в этом?
— Он никогда не признается, — сказала Тоня. — Он не умеет жаловаться. Но я знаю, вижу: он носит в душе большое горе.
Я вспомнил горькую усмешку Тропинина, его всегда печальные глаза и согласился:
— Может быть…
Мы долго сидели молча, изредка обмениваясь краткими замечаниями. Моя мысль всякую минуту возвращалась к Нине: где она, что делает, сможем ли мы повидаться перед отходом?.. Едва я успел подумать об этом, как форточка с шумом раскрылась, в комнату ворвались капли дождя — это, рывком распахнув дверь, вбежала Нина, необыкновенно оживленная, легкая, какая-то вся праздничная. Она поцеловала мать.
— Здравствуйте, мама! Ах, я готова повторять слово «мама» тысячу раз: мама, мама, мама!.. С самого детства не произносила его… Здравствуй, сестричка!.. — И Тоню она поцеловала. — Здравствуй, мой муж, самый красивый, самый щедрый, самый мужественный!
Я с изумлением следил за ней. Сзади нее, у двери, стоял и затаенно ухмылялся Прокофий Чертыханов.
— Что ты на меня так глядишь? — спросила Нина. — Не узнаешь? Это я, твоя жена. Нина… Знаешь, где я сейчас была, с кем разговаривала? — Я пожал плечами. — С майором Самариным.
— Зачем тебе это понадобилось? — В первую минуту я подумал о том, что она просила его не отправлять меня на фронт.
— Он приказал тебе зачислить меня в твой батальон.
— Ты с ума сошла!
— Не хочу больше расставаться с тобой, — заявила Нина решительно. Никогда.
— И не страшно тебе? — встревоженно спросила мать.
— Нет, — сказала Нина. — Страшнее того, что было, не будет.
— Я не возьму тебя, — сказал я. — И не рассчитывай.
— Прикажут — возьмешь.
— Где ты нашла майора Самарина?
— Я позвонила ему, и он меня принял.
— Кто тебе дал номер телефона? Чертыханов? — Я теперь только понял, о чем они говорили сегодня утром. — Ну не мерзавец ли ты, Чертыханов, после этого? Везде ты суешь свой нос!
— Меня спросили — я ответил, — сказал Чертыханов. — Консультация.