Берегись, Наварра !
Шрифт:
– Не понимаю вашего сарказма, - сказал Ольсен, бледнея.
– Не обижайтесь, Ивар, - мягко вставил Кирога, - но в самом деле неясно, чем все это кончилось.
– Вы же слышали мой ответ Генриху. Я действительно не знаю, потому что только что прибыл из XVII века и не успел заглянуть в энциклопедию.
– Вы это всерьез?
– спросил Лефер.
Малинин дернул его за рукав.
– Конечно, всерьез, - ответил он за Ольсена.
– Ивар прав, это мы должны сообщить ему, чем все дело кончилось. Можете не тратить время на энциклопедию, Ивар, Король Генрих IV был убит Равальяком 14 мая 1610 года.
Ольсен кивнул
– Что с вами?
– Пустяки, заболела голова.
– Ну-ка, дайте свою руку.
– Он достал миниатюрный карманный анализатор и приложил его к ладони Ольсена.
– Видите, пульс вялый, давление намного ниже вашей нормы. Вам надо прилечь.
– Пожалуй, - согласился Ольсен.
– Ступайте, голубчик. После таких подвигов и самому Геркулесу понадобился бы отдых.
– Скорее меня утомил рассказ. Когда все переживаешь заново...
– Он не договорил и, сделав прощальный жест, вышел из холла.
4
– Что-нибудь серьезное, доктор?
– спросил Лефер.
– Не думаю. Обычное нервное истощение. Было бы мудрено, если б обошлось без этого. Помните, Кирога, как вы себя чувствовали, вернувшись из такого же путешествия?
– Еще бы. Теперь, когда этот задира ушел, признаюсь, что ему досталось куда больше.
– Кирога улыбнулся.
– Лично я предпочитаю иметь дело с игуанодонами.
Гринвуд щелкнул пальцами, требуя внимания.
– Завтра утром от нас ждут отчета, - сказал он официально.
– Будем прерываться или обменяемся впечатлениями по свежим следам?
– Я бы не прочь пообедать, - заявил Лефер.
– Потерпите, ничего с вами не случится, - грубовато возразил Гринвуд.
– Велите хоть принести бутерброды и пива.
Они молча ждали, пока расторопные роботы подкатили к каждому поднос на колесиках, уставленный едой.
– Если говорить о технике...
– начал Гринвуд.
– А тут и говорить нечего, - перебил его Лефер.
– Все сработало безупречно, как и на Земле.
– Можно подумать, что Ольсен побывал на другой планете.
– Тьфу, к этому нелегко привыкнуть. Конечно, надо было сказать "как и здесь, в настоящем".
– Ну, это само собой разумеется, - заметил Малинин.
– Что разумеется?
– спросил Лефер.
– Что техника должна работать, и притом безупречно. В конце концов, мы живем в XXV столетии.
– Так чего же вы еще хотите?
– Нам следует подумать, достаточно ли у хрононавта средств защиты. По рассказу Ольсена можно судить, что из некоторых опасных ситуаций он выбрался чудом.
– Он не мог не выбраться.
– Верно. Но если чудо субъективного происхождения, то это вовсе еще не свидетельствует, что оно лишено некоего объективного значения. Возьмите аэропакет. Можно привести его в стартовое состояние за сорок секунд?
– Это исключено, - ответил Лефер.
– Сам Ольсен, кстати, несмотря на отличную реакцию, никогда не мог на тренировках скинуть хоть пару секунд с полутора минут.
– Вот видите, а понадобилось взлететь вдвое быстрее.
– Ну, знаете, не могу же я доводить конструкцию до такого совершенства, чтобы она соперничала со скрытыми ресурсами организма. Это говоря словами Ольсена.
– Зря спорите, Лефер, - вмешался Гринвуд.
– Малинин прав. Никто не требует, чтобы вы довели взлет точно до сорока
– Ладно, - проворчал Лефер и, не удержавшись, добавил: - Самообман.
Гринвуд пропустил эту реплику мимо ушей, но тут рассердился Кирога:
– До чего ж вы упрямы, Лефер! Кому помешает, если ваш замечательный аэропакет можно будет разобрать на полминуты быстрее? Ведь экстремальные условия возникают у кого угодно, хотя бы у тех же космонавтов. Вообразите, что работаете на них.
– Давайте не пререкаться, - призвал Малинин.
– Мне кажется, надо иметь в виду следующее, - назидательно заметил Гринвуд.
– Мы обязаны одинаково позаботиться как о сохранении жизни путешественников во Времени, так и о неприкосновенности исторической среды. Это аксиома. И обе задачи имеют одно решение. Чем лучше обеспечена безопасность хрононавта, тем меньше у него необходимости пускать в дело всевозможные защитные средства, если и не разрушающие среду, то оставляющие на ней чувствительные отметины. Последствия подобной беспечности могут сказаться не сразу, но, накапливаясь мало-помалу, они способны в конце концов вызвать обвал, своего рода историоспазм, по типу экоспазма, угрожавшего человечеству в конце XX века. Такая угроза тем более реальна, что искажения, вызванные прямым вторжением в исторический процесс, будут наслаиваться на искажения, причиненные косвенным воздействием. Я имею в виду в первую очередь своекорыстное толкование исторических фактов на потребу дня. Но не только это. Далеко не безобидны и попытки заполнить белые пятна на карте прошлого посредством логической дедукции. Поневоле основанные на абсолютизации неких общих принципов, они игнорируют случайное, непредсказуемое начало, играющее столь важную роль в развитии любых обществ. Теперь это доказано и материалами экспедиции на обитаемые планеты Беты Центавра. В результате мы получаем суррогат истины и, что еще хуже, привыкаем им пользоваться, забывая о его неполноценности.
"Эка его занесло", - подумал Малинин.
– Что из этого следует?
– спросил он.
– Да, - поддержал Лефер, - я тоже не соображу, куда вы клоните.
– Мне казалось, что я говорю достаточно популярно. Во всяком случае, моим студентам разъяснять это не приходится.
– Гринвуд встал и начал расхаживать по холлу, продолжая ораторствовать: - Из сказанного вытекает, что надо прежде всего очистить историю от домыслов...
– Боюсь, в ней мало что останется, - пробормотал Кирога.
– И притом самое скучное, - отозвался Лефер.
– Очистить историю от домыслов, а не добавлять к ним новые сказочки. Мы с вами обязаны принять все сообщения Ольсена за рабочую гипотезу и критически оценить каждый бит добытой им информации...
– Так бы сразу и сказали, - вставил Малинин.
– Критически оценить каждый бит добытой им информации, - повторил Гринвуд, не позволяя отобрать у себя трибуну.
– При таком подходе мы сталкиваемся с множеством очевидных несуразностей и просто темных мест. К первым следует отнести, например, упоминание Генрихом "книжонки некоего голландца". Нет сомнений, что имеется в виду знаменитый трактат Гуго Гроция "О праве войны и мира", увидевший свет в 1625 году, то есть через пятнадцать лет после убийства Генриха. Не стану говорить о других, менее бросающихся в глаза неточностях - лучше оставить их до подробного историографического анализа.