Берег любви

Гончар Олесь

С любопытством проходили мимо пего парадом парочки тугощеких, аккуратпсньких девочек и мальчиков, заученно помахивали ручонками, приветствуя орионца. Похоже, еще до этой минуты им успели сказать в шутку, что вон, мол, идет морской волк, потому что дети смотрели на незнакомца во все глаза, с острым любопытством, по без малейшего испуга. Вовсе не страшен этот волк... Вскоре подворье опустело, остались одни игрушки под навесом, разбросанные разноцветными кучками. Ягнич начал осматривать их: эта игрушка плачет, эта жалуется... Конь стоит на колесиках, гарцует красногрудый, но одного колесика-ноги нету. Деревянная хатка на курьих ножках перекосилась, готовая рассыпаться вовсе, а жаль: ладненькая, будто

в самом деле из сказки... Нужно будет прихватить инструмент, прийти и навести тут порядок. Непременно придет п займется этим ребячьим хозяйством. Чинить игрушки - что может быть лучше в его нынешнем положении? Какникак - доброе, душевное занятие...

– Давайте, дедуня, к нам, будете за старшую няньку,- весело предложила пробегавшая по двору молодая воспитательница, словно прочтя его мысли. Сестрина напарница, она, видно, отлучалась в универмаг: под мышкою пакет, и на лице радость - что-то достала.- У нас теперь спрос на дедов! мимоходом добавила она.- Всюду, где есть малыши, бабушки и дедушки нарасхват! Дефицитные вы люди!

– Да я и не прочь бы нянькой,- поддержал шутку Ягнич.

Оставшись один, присел па качели, в задумчивости качнулся раз-другои, шевельнул усами, улыбнулся: вот твоя палуба, дед, вот твой "Орион"... Как бы его ни кренило, нe потонет... Приглашают заходить сюда, а почему бы и нет? Мог бы и сказочки малышам рассказывать. Только - какие же? Какая из них завязалась в памяти узелком самым прочным, самым памятным?

Покачивался, думал, вспоминал.

Мог бы вот эту. Какой тут голод, детки, был сразу после гражданской, не голод - прямо-таки вселенский мор был па этих берегах! Люди пухли, ели лебеду, цвет акации, конский щапель... И вот тогда заботами Ленина, усилиями международного Красного Креста были открыты по всему приморью пункты спасения голодающих детей. Там, ребятки, поили нас сладким какао, еще и хлебушка по тоненькому ломтику выдавали из окна, до которого иным малышам было трудно и ручонкой дотянуться, потому как среди нас были и совсем крохотуны, такие вот, как вы сейчас... Выдадут тебе хлебушка, да еще и прикажут: ешь тут, не сходя с места, домой нести нельзя, потому что это твой паек, он только для тебя... А иной мальчонка выпьет, бывало, свое какао, а потом - глядь!
– не смотрит ли ктонибудь, и хлеб мигом за пазуху и айда домой, ведь там мама и сестричка крохотная в зыбке... Мама отказывается, не хочет взять ломтик у сынули, ешь, скажет, сам, тебе расти надо, тебе надобно запастись здоровьем па целую жизнь!

А глаза мамины сквозь слезу радуются, лучатся: не забыл сынок ни про пес, ни про сестренку, приберег свой паечек, домой принес свою толику от этого Красного Креста... Вот такая вам, дети, будет сказочка-быль... Вот тогда-то, может, мы и начинали жизнь понимать...

Покой, тишина под навесом, благодать. Из пестрой кучи резиновый крокодил щерится, но не пугает никого. Ласточка залетает под навес, возле самой изоляционной чашки свила гнездо, раз за разом проносится туда и сюда - чегото таскает в клювике своим ластушатам.

Когда дети угомонились, Ягнич потихоньку подошел к окну их спальни. Солнце прямо в окошко светит, залило его своими лучами; дерево зеленое, отразившись в стекле, слегка покачивается; там же видна дрожащая полоска далекого моря... А в самом доме на белоснежных постельках, рядком, словно в кубрике, лежат малыши. Стоит Ягнич и неотрывно смотрит, как детей постепенно одолевает, окутывает сон. Вот смежило веки одно дитё, зевпуло другое, третье уже спит, а четвертое, хитренько прищурившись, украдкой наблюдает: что это за дед Нептун заглядывает к ним в окно? Светлые улыбки блуждают по личикам. Еще один раскрылся глазик, потоп п этот, наконец, погружается в дрему - сон, как мед, сладко смыкает веки.

Такие

они все чистенькие, мытые-перемытые, такие безмятежные. Легкой, невесомой волной, будто солнечный зайчик, что-то пробежит по личику, сморщит его в короткой улыбке - малышу что-то пригрезилось во сне, может, вон та красногрудая деревянная лошадка? Расслабил мышцы, потянулся, растет человек. Пупырышек, хрупкое создание, пет у него еще ни забот, ни печалей, пету и зла, нетерпимости к другим, одна лишь доброта и доверчивость прикорнули сейчас иод сомкнутыми ресницами: так бы и стоял на страже этого нетленного человеческого сокровища. В сонных детских улыбках есть что-то от не раз видимых старым моряком дельфиньих улыбок. Та же доверчивость, открытость, незащищенность и одновременно нечто загадочное есть в этих сонных, неуловимых улыбках, такое, о чем вы, взрослые, может, и понятия не имеете... Ей-богу же, именно так, совсем по-детски улыбались Ягничу на морских просторах дельфины, когда, резвясь за бортом, счастливые и оттого беспечные, играя, выпрыгивали из воды к самому солнцу.

* * *

Смолкло па току. Не гремят зерноочистительные агрегаты, улеглось напряжение страды, подметают остатки зерна. От огромных курганов пшеницы (с ямами, как от метеоритов на Луне) осталась лишь небольшая, хорошо оправленная кучка отходов - это фураж. С видом полководца расхаживает по току Чередниченко в своем комиссарском картузе, оглядывает все вокруг усталым, но счастливым взором. Выиграли битву! Еще одну выиграли, правда, не без потерь, по что поделаешь со стихией?! В целом все-таки председатель мог быть довольным: пускай собрали и поменьше того, что предполагали в обязательствах, но план выполнили полностью, да еще и досрочно.

С фуражом, к сожалению, будет туговато, скота ведь полно на фермах. Что ж... придется выкручиваться, нс впервой.

К тому же у хлебороба всегда в запасе есть надежда, что следующий год будет удачливее. Уже сейчас закладываются основы привередливого хлеборобского счастья: посеяли озимые, уложились с севом в сроки, теперь дело за дождем...

Люден стало меньше в стопи. Солдаты, помогавшие вывозить хлеб, распрощались и уехали: может, какойнибудь дивчине и грустно станет оттого, что уже но торчит па солончаках за фермой среди палаток полевая радиостанция, но что поделаешь? В одну ночь снялись, словно и не было их, нигде тут до будущего лета не увидишь симпатичных и скромных туркмен в панамах.

Перед отправкой забежал на минутку к Инне ее первый пациент, смущенно передал пластинку:

– Тут наша песня... Об одной кыз... Песня для тебя!

И убежал, покраснев до ушей.

Ипна тоже сворачивает свой медпункт, собирает аптечку, упаковывает свои ампулы и шприцы - спасательной службе здесь, на току, уже нечего делать, она перебазируется в село.

Чередниченко, как и всех, кто недосыпал тут ночей, порядком вымотало за время жатвы. Теперь, когда стало поспокойнее, Савва Данилович для интереса встал на рабочие весы, прикинул, сколько же он тянет. Оказалось, что двенадцати килограммов как не бывало! Вот что такое жатва! Он заверяет, будто сразу стало легче.

Женщины, подметавшие гумно, все время поглядывали на Чередниченко, что-то у них было к нему. Наконец одна торчмя поставила метлу, выпрямила стан:

– Товарищ голова, а когда же праздник урожая?

В вопросе улавливается что-то весьма въедливое.

Задумался председатель. Почесал затылок, крутой, бычий, потер как бы в замешательстве толстую свою выю, на которую не раз после горячей страды надевали огромные венки из этих колючих кураевских лавров. Искусительная вещь - слава: прошлогодние венки до сих пор сохраняются в чередниченковском кабинете, на видном месте, сохраняются на память для себя, а для приезжих - на восторг и удивление.