Бенони

Кнут Гамсун

Но в прошлом году всё было по-другому, и они только что поженились, и Николай начал свою адвокатуру с большим успехом. Словом, земля и небо. Поэтому Роза ответила:

— А теперь ты не мог бы взять это место?

— Ха-ха! Ты думаешь, такое место можно просто взять безо всякого?

— Ну, значит, похлопочи.

— Уже хлопотал. Мне его не предоставили. Моё ходатайство было отклонено. Я не так зарекомендовал себя в качестве адвоката, чтобы стать ещё и судьёй. Теперь ты всё знаешь.

Пауза.

Молодой Арентсен продолжал:

— К одним жизнь приходит... впрочем, не стоит труда говорить об этом. Она приходит к

ним в образе нежного белого ангела. Ко мне ангел тоже пришёл. Но, придя, тотчас начал охаживать меня кнутом.

Пауза.

— Я никогда не отрицал, — повёл он свою речь дальше, — что Бенони-Почтарь может выстроить одну, а то и две голубятни. У него и раньше хватало на это средств, а теперь и подавно хватает. Но я отрицал, что Бенони может быть для тебя достойным мужем. Подозреваю, что здесь я ошибся.

— Не понимаю, почему за всё должна расплачиваться я? — печально спросила Роза.

— Нет, — отвечал он, — да и как тебе понять? И к чему заводить разговор, когда вовсе не ты должна расплачиваться. Но ведь я, пожалуй, тоже не должен? И к чему вообще всё это?

Они уже много раз возвращались к этой теме, так что в ней не было ничего нового, и всё было давно известно, и лишь возбуждало нетерпимость с обеих сторон.

Под конец он заговорил несколько отчётливее, постарался найти слова другого сорта.

— Эх, Роза, Роза, загубил я твою жизнь, так-то оно. Всю твою жизнь.

На это она не отвечала, а ушла к окну, села и стала глядеть на море.

Конечно, она могла бы и ответить, ведь не думала же она так и в самом деле. И с тем же правом, с каким он сказал, что загубил её жизнь, она могла бы сказать, что загубила его жизнь. Почему она ушла и села у окна? Может быть, надеялась услышать ещё больше слов того же сорта? Он встал и застегнул куртку.

— Ты уходишь?

— Да. Что мне здесь делать?

Пауза.

— То-то и оно, — сказала она тут, — что тебе бы надо иметь побольше дел дома и поменьше уходить.

В этих словах как раз ничего нового не было, он уже слышал их раньше, сотни раз слышал. И всякий раз отвечал на них, но она не унималась и повторяла их снова и снова. Впору с ума сойти.

— Ты знаешь, — начал он, — что я об этом думаю. У тебя нейдут из головы мои рюмки и осьмушки. А я, между прочим, могу опорожнить две целых бутылки, и по мне ничего не будет заметно. Я как-то влил в себя две бутылки водки и несколько стаканов грога. Вот. Надеюсь, тебе понятно, что, будь у меня работа, я выполнял бы её после этих четвертинок ничуть не хуже. Но речь не о том. Причина лежит гораздо глубже. Впрочем, мне не жалко, я могу и сказать, где лежит эта причина: причина в том, что нам следовало оставаться помолвленными на всю жизнь. Вот где причина. Нам не следовало жениться.

— Может, ты и прав, — ответила она.

Такое согласие с её стороны было для него внове, ещё ни разу прежде она не поддерживала подобные его рассуждения. И перед ним словно открылся выход. Во имя неба — тут потянуло свежим воздухом. Оживлённо, почти радостно он сказал:

— Может, я и не прав. Ты не хочешь сесть за пианино и поиграть немного для собственного удовольствия? Не хочешь, у нас нет пианино. У нас вообще ничего нет. Мы живём в кредит. И уж, верно, ты понимаешь, что не мои жалкие осьмушки тому виной. Тут другое: мы оба парализованы. Паралич охватил нас. Сперва он ударил по моим ногам — и я не мог больше ходить, по моим рукам и,

наконец, завладел моим мозгом. Когда я оглядываюсь назад, мне кажется, что паралич разбивал меня в обратном порядке, впрочем, это не играет роли. Вот тут сидишь ты, и ты пришла к тем же выводам. Ты понимаешь, о чём я говорю, ты можешь теперь проникнуть в ход моих рассуждений, для тебя это больше не китайская грамота — два года назад ты не поняла бы ни единого слова. А может, я бы и сам не понял.

— Нет, я не понимаю, — запротестовала Роза, мотая головой. — Совсем не понимаю, ничуть. Разве мы разбиты параличом? По-моему, уж скорее ты таким родился на свет. Нет, не родился таким, а таким стал. И тогда, может, тебе следовало оставить меня в покое, когда ты вернулся домой.

Ага, с проникновением в его мысли было покончено.

— На это я мог бы ответить колкостью — если бы хотел. Я мог бы сказать: «Увы, где мне было оставить тебя в покое, когда я имел честь снова в тебя влюбиться?».

— Ничего ты не имел. Ничего подобного. Ты уже тогда был разбит параличом.

— Вот почему я этого и не сказал, а скажу коротко и ясно: я тоже хотел получить тебя. Но нет сомнений в том, что всему виной Бенони-Почтарь.

Она не подняла глаз. И эти слишком откровенные речи она уже слышала не раз. А кончил он своей обычной фразой;

— Когда Бенони-Почтарь предъявил свои права, их предъявил также и я. Понимаешь, это имело значение, имело колоссальное значение, что есть ещё один претендент. Когда вещь валяется на земле, она не имеет для тебя никакого значения. Лишь когда появляется кто-то другой и хочет поднять её, она приобретает ценность и в твоих глазах, и ты бросаешься наперехват.

Пауза. Ни на одного из них уже ничто не действовало. Роза думала, что скоро двенадцать и, значит, пора ставить картошку на огонь.

— Эх, будь дело в одних только четвертинках, я бы давно перестал.

— Нет, у тебя и на это не хватит сил.

А почему у него, собственно, должно хватать на это сил? Ведь если четвертинки ни в чём не виноваты, зачем тут силы? Умереть можно от такой логики! Он постарался взять себя в руки и сказал, устав от перебранки:

— Нет, у меня не хватит сил даже на это, у меня ни на что больше не хватит сил. Сначала у меня кое на что хватало сил, но это быстро кончилось. Кончилось, когда мы с тобой поженились. Нам не следовало жениться. А мне надо было сразу уехать с почтовым пароходом на юг...

Итак, они завершили свою очередную перебранку, после чего молодой Арентсен ушёл из дому.

Погода была хорошая, вдали виднелся почтовый пароход, входящий в гавань. А может, и в самом деле... может, ему сразу надо было уехать с почтовым пароходом, а не оседать здесь; вообще-то говоря, ему вовсе и не следовало приезжать сюда, а следовало оставаться там, где он был. Уж прожил бы худо-бедно, как жил до тех пор, в большом городе, где он знал все ходы и выходы.

Он оставил Сирилунн в стороне и подошёл к кузнице. Кузнец и адвокат обменялись несколькими словами, и, вывернув карманы, показали друг другу, что у них нет ни гроша. И тогда молодой Арентсен двинулся в Сирилунн. Если постоять у стойки, может, что-нибудь и отколется. Не ради выпивки, без неё он вполне мог бы обойтись, но ведь уже доказано, что его четвертинки ни в чём не виноваты. Так чего ради возвращаться домой, садиться в кабинет и тупо глядеть на какую-нибудь никчёмную бумажку?