Белый ящер
Шрифт:
— Подожди, не спеши. Какой Кавендиш? Бертран Кавендиш?
— Какой же еще? Ты что, газет не читаешь?
Нет, Несси газет не читал, они его не интересовали.
— А при чем тут я? Насколько я знаю, это какой-то там философ.
— Какой-то? Всемирно известный ученый!
— Пусть так. Но я-то математик.
— Это не важно. Главное, что мы с тобой лучше всех болтаем по-английски! — Голос Кирилла звучал весело. — И кто ему будет таскать чемоданы? Не академики же.
Так или иначе Несси пришлось согласиться. Когда он наконец вернулся к себе в комнату, то застал
Как ты мог оказаться таким невежей? Деревенщина!.. Хам!.. Оставить меня одну в этом дурацком положении! — кричала она срывающимся от ярости голосом.
— Должен же я был объясниться с отцом, — сухо сказал Несси.
— Плевать я хотела на твоего отца! — окончательно перестав сдерживаться, заорала Фанни. — Какое мне дело до этой мрачной гориллы? В конце концов, я женщина. И ты обязан относиться ко мне хотя бы с элементарным уважением.
— Может, Брандо тебе еще больше обязан! — презрительно бросил Несси. — Вот и ступай к нему.
— Хам! — взорвалась Фанни и вихрем вылетела из комнаты.
Чувствуя себя опустошенным, Несси задумчиво подошел к окну. Мог ли он представить себе, при каких невероятных обстоятельствах суждено ему увидеть Фанни в следующий раз?
4
Кирилл сидел в роскошном красном кресле гостиничного холла, уставившись на электрические часы. Это его забавляло, хотя часы были обычные, стандартные, вмонтированные в стену. Каждую минуту раздавался еле слышный щелчок и большая стрелка передвигалась еще на одно деление. До восьми оставался один-единственный щелчок, и Кирилл знал, что вместе с ним в холле, молчаливый и элегантный, появится Несси. Именно это его и забавляло.
При всей несхожести характеров Кирилл и Несси внешне очень напоминали друг друга — фигурой, даже манерой одеваться. Оба по-спортивному поджарые и рослые, аккуратно подстриженные, в хорошо сшитых, чуть отстающих от моды костюмах. Оба сдержанные, с безупречными манерами, по крайней мере, на людях. Но Кирилл был гораздо энергичнее, на его живом худощавом лице лежала печать одухотворенности, а насмешливый взгляд смущал всех собеседников, за исключением, разумеется, Несси. Может, потому они и сошлись. Между ними сложились естественные, равноправные в лучшем смысле слова, непринужденно искренние отношения. Оба считались блестящими молодыми учеными, и это сближало их больше, чем общие интересы.
Часы наконец щелкнули. Но Несси не было. Легкая улыбка на губах молодого человека медленно угасла. Несси никогда не обманывал. Несси никогда не опаздывал. Слово Несси было законом. Эти качества, не так уж часто встречающиеся, особенно привлекали Кирилла. Несси пришел, лишь когда часы щелкнули еще раз. Чуть запыхавшийся и немного смущенный. Это удивило Кирилла больше, чем если бы тот заявился в гостиницу в одних плавках. Сев в кресло, Несси в мгновение ока овладел собой и спокойно сказал:
— Ну, рассказывай.
Кирилл вытянул ноги. Все в порядке. В конце концов, одна минута опоздания отнюдь не причина, чтобы менять мнение о приятеле.
— Больших знаний от нас не потребуется, — начал он. — Кавендиш не собирается
— По-моему, это элементарно, — невозмутимо вставил Несси.
— Отнюдь, — столь же невозмутимо возразил Кирилл. — Иногда Кавендиш путает социологию со статистикой, хотя, в общем, не чужд и проблеме развития общества.
— Что же тогда, по-твоему, в нем всемирного? — усмехнулся Несси.
— Во-первых, слава… Известность… Это буржуазный ученый, считающий, что буржуазная цивилизация неудержимо и навсегда сходит с мировой сцены. Рекомендую прочесть его «Энтропию миров», у меня есть.
— Предпочитаю, чтобы ты вкратце пересказал ее своими словами.
— Вкратце трудно. Но в общем это что-то вроде футурологического исследования развития человеческих цивилизаций, их зарождения и гибели.
— Шпенглер?
— Не совсем. Хотя Кавендиш, как и Шпенглер, считает, что любая цивилизация живет сама для себя и умирает без всякой связи с теми, которые ей предшествуют или за нею следуют. Более того, он считает, что каждая новая цивилизация тем сильнее, чем ярче она противостоит предыдущей. В этом смысле Кавендиш принимает и революцию — не как хирурга, разумеется, а исключительно как могильщика.
— Это тоже верно, — пробормотал Несси.
— Отнюдь, — еле заметно усмехнулся Кирилл. — Кавендиш существенно отличается от большинства западных футурологов. Он считает, что человечеству угрожает отнюдь не то, чем нам изо дня в день забивают головы, — разрушение экологической среды, истощение ресурсов, перенаселение. Он убежден, что основная беда — замедление процессов развития, девальвация целей, превращение человека из творца в потребителя. Что, по его мнению, вызывает полное истощение и опустошение духовного мира человека и, главное, человеческих эмоций.
Несси помолчал.
— А как считает Кавендиш, что происходит с человеческим разумом? — неохотно спросил он. — Разум развивается или деградирует?
— И развивается, и деградирует.
— Но это же логический абсурд! — неприязненно возразил Несси.
— Но не диалектический! — Кирилл засмеялся ясным, правда, чуть злорадным смехом. — Разум, конечно, развивается, мозг увеличивает свой вес, растет количество мозговых клеток. Но, по Кавендишу, это оружие двуострое. Разрастаясь, мозг постепенно подавляет то, что его стимулирует: эмоции, воображение, мораль, эстетические категории. Все это он считает гораздо более естественным для человека, чем инстинкты. Совсем исчезают интуиция и прозрение как наивысшие формы знания.