Белый Волк
Шрифт:
— Где ты был, мой мальчик? — спросила тетя. — Уже поздно.
— Прости, тетя. Я сам не знаю, где я был.
— Думаешь, он умрет? — спросил кто-то тетю Аталу. Рабалин не видел, кто это говорит, а тетя, не отвечая, разматывала клубок, но не из пряжи, а из огня.
— Свяжу тебе теплый плащ на зиму.
— Не надо, — сказал Рабалин.
— Чепуха. Плащ выйдет просто чудесный. Пощупай, какая шерсть.
Она поднесла огненную пряжу к его лицу, и он закричал.
Тьма захлестнула его. Потом свет забрезжил снова, и Рабалин увидел престранное зрелище. Над ним стоял на коленях какой-то
— Ты меня слышишь, Рабалин? — спросил человек, будто и не видя их.
Лицо было знакомое, но Рабалин так и не вспомнил, чье оно, и сон снова овладел им.
Когда он наконец очнулся, боль от ожогов стала терпимее. Он лежал на земле, укрытый одеялом, с повязкой на левой руке. Рабалин застонал. Давешний человек тут же склонился над ним. Рабалин вспомнил, что это один из монахов, и сказал:
— Я тебя знаю.
— Верно. Я брат Брейган. — Монах помог Рабалину сесть и дал ему напиться. Рабалин осушил медную чашу до дна. — Где это ты так обгорел?
— Тодхе поджег дом моей тетя.
— Какое несчастье! Твоя тетушка не пострадала?
— Она умерла.
К ним приблизилась другая фигура — в бахромчатой безрукавке, с обнаженными до плеч руками. На правой, ниже локтя, красовался черный паук. Рабалин взглянул ему в глаза и только теперь узнал другого монаха, брата Лантерна.
— За тобой охотятся, парень, — сказал он. — В город возвращаться тебе нельзя.
— Знаю. Я убил Тодхе. Жаль, что так вышло.
— Придется ему пойти с нами, — сказал брат Брейган.
— Что он будет делать в Мелликане? Попрошайничать?
— У меня там родители, — сказал Рабалин. — Я найду их.
— Значит, решено, — кивнул Брейган. — Отдыхай пока. Я положил на твои ожоги примочки из трав. Какое-то время будет больно, но потом, думаю, все заживет.
Рабалин снова погрузился в озеро сновидений. Когда он проснулся, было темно, и сны рассеялись, как туман — кроме одного. В памяти остался страшный топор и человек с глазами, как зимнее небо.
Утром брат Лантерн дал Рабалину свою запасную рубашку и штаны. Рубашка, сшитая из мягкой ткани, которую Рабалин никогда раньше не видел, блестела на солнце. На груди у нее, на бледно-голубом поле, была вышита золотом маленькая змейка, свернувшаяся и готовая к удару.
— Я запачкаю ее из-за ожогов, — сказал Рабалин. — Не хочется портить такую красивую вещь.
— Это всего лишь тряпка, — бросил Лантерн. Штаны из тонкой черной кожи оказались длинноваты.
Брейган подвернул их прямо на Рабалине и достал из котомки пару сандалий, которые пришлись мальчику почти впору.
— Ну вот, — сказал Брейган, — теперь ты у нас точно дворянский сын.
В последующие дни Рабалину пришлось трудно. Ожоги мокли и не спешили заживать, а новая тонкая кожица то и дело лопалась. Рабалин мучился, но терпел, понимая, что для воина, который прежде был братом Лантерном, его присутствие нежелательно. Тот с ним почти не разговаривал — хотя, с другой стороны, он и с братом Брейганом мало говорил. Большей
Утром четвертого дня воин, как называл его про себя Рабалин, согнал их с дороги в густой подлесок. Из кустов они увидели, как мимо проскакали пятеро всадников. В одном Рабалин узнал Сергиса, капитана городской стражи.
На глаза Рабалину навернулись слезы. Несчастный он человек. Идет куда-то с чужими людьми, один из которых его не любит, а городская стража по-прежнему ищет его. Что, если они будут преследовать его до самого Мелликана и заявят на него, как на убийцу?
Воин увел их поглубже в лес слева от дороги, и они весь день продирались сквозь кустарник. К вечеру Рабалин совсем обессилел. Воин нашел укромную ложбинку и развел там костер. Рабалин из-за своих ожогов держался подальше от огня.
Брат Брейган принес ему похлебки.
— Ну как тебе, легче хоть немного?
— Да.
— Ты грустишь по своей тете, я по глазам вижу. Рабалину стало стыдно. Его больше печалили собственные несчастья.
— Она была славная, — сказал он виновато, избегая прямой лжи.
Воин ушел куда-то в ночь, и без него Рабалин почувствовал себя уютнее,
— Хоть бы он насовсем ушел, — промолвил он вслух.
— Кто? — спросил Брейган, и Рабалин смутился — он не хотел говорить то, что думал.
— Брат Лантерн. Он меня пугает.
— Он не сделает тебе ничего дурного. Лантерн… хороший человек.
— Что случилось в монастыре? Горожане пришли туда?
— Пришли.
— И все спалили, наверное?
— Нет, они ничего не тронули. Расскажи мне про своих родителей. Ты знаешь, где они живут?
— Нет. Да и вряд ли я им нужен. Они бросили нас с сестренкой на тетю Аталу и ни разу не дали о себе знать. Они не знают даже, что Лаша умерла. Оба они никчемные люди, по правде сказать.
Теперь уже Брейгану стало неловко.
— Никогда не говори так, дружок. У всех у нас свои слабости. Никто не совершенен. Ты должен научиться прощать.
Рабалин промолчал. Тетя Атала никогда не говорила плохо о его родигелях, но от других он, подрастая, много чего наслушался. Отец его был бездельник, то и дело воровавший у своих хозяев. Два раза это сходило ему с рук, на третий его посадили в тюрьму. Он и пил к тому же, и Рабалин ясно помнил, как он однажды ударил мать. Она тогда отлетела к стене и чуть сознания не лишилась. Шестилетний Рабалин в слезах бросился к матери, и отец отшвырнул его пинком. «Попробуй тут выбейся в люди! — гаркнул он. — Колотишься как проклятый, да еще щенки эти неблагодарные — изволь кормить их и одевать».
Рабалин ненавидел в людях слабость. Он не понимал, как могла мать бросить своих детей и уйти с этим негодяем. Про отца с матерью он сказал монахам только потому, что боялся, как бы его не оставили в лесу. Видеть родителей он не хотел, пропади они пропадом.
Брейган подбросил в костер хворосту.
— Так что же случилось, когда толпа пришла в монастырь? — спросил Рабалин.
— Я не хотел бы говорить об этом.
— Это было ужасно, Рабалин. Отвратительно, — ответил Брейган, печально глядя в огонь.