Белый Волк
Шрифт:
— Рана большая, но Наслин зашил ее. Думаю, все будет хорошо.
— Я рад.
— Ты нас покидаешь?
— Мне нельзя здесь оставаться, Брейган. Они знают, кто я, не говоря уже о четырех трупах. Скоро сюда явятся охотники, искатели наживы.
— Ты правда тот, Проклятый?
— Да.
— В это трудно поверить. То, что о тебе рассказывают, должно быть, вымысел.
— Нет, не вымысел. Все, что ты слышал, правда. Скилганнон оставил Брейгана и поднялся к настоятелю.
Тот лежал в постели. Наслин, сидевший с ним, при появлении Скилганнона
— Я сожалею, святой отец, — сказал он, глядя на серое лицо старика.
— Я тоже, Скилганнон. Я думал, что свеча, увиденная мною во сне, означает любовь, но это было пламя войны. Теперь все, чего мы пытались добиться здесь, запятнано. Мы, монахи, убивали ради спасения собственной жизни.
— Ты предпочел бы умереть там, у ворот?
— Да, Скилганнон. Предпочел бы. Священник Кетелин предпочел бы — но слабый человек благодарен за еще несколько дней, месяцев или лет жизни, подаренных ему. Подойди вон к тому шкафу и достань снизу узел, завязанный в старое одеяло.
Взяв узел в руки, Скилганнон сразу понял, что в нем лежит, и сердце у него бешено забилось.
— Развяжи, — велел Кетелин.
— Я не хочу их брать.
— Тогда унеси их отсюда и избавься от них. Я ощутил исходящее от них зло, как только ты отдал их мне. Я надеялся, что ты сможешь освободиться от их темной власти. При виде твоих страданий я гордился тобой, гордился силой, которую ты проявлял. Ты предложил мне продать или выбросить их, но я не мог. Это было бы все равно что выпустить в мир чуму. Они твои, Скилганнон. Возьми их и унеси прочь отсюда.
Скилганнон, положив узел на стол, развязал его. Солнечный свет из окна упал на костяные рукояти Мечей Дня и Ночи, на общие, сверкающие черной полировкой ножны. Надев на себя перевязь с серебряной каймой, Скилганнон повесил ножны за спину. В узле, кроме них, лежал туго набитый черный кошелек. Скилганнон взвесил его на руке.
— Здесь двадцать восемь рагов, — сказал ему Кетелин. — Все, что осталось от денег, вырученных за твоего жеребца. На остальные мы закупили провизию для бедных в засушливый год.
— Ты знал, кто я, когда я пришел сюда, отец?
— Знал.
— Почему же ты разрешил мне остаться?
— Любой человек способен искупить свои грехи, даже Проклятый. Наш долг — любить тех, кого любить невозможно, и тем открывать их сердца Истоку. Сожалею ли я об этом? Да. Сделал бы я то же самое снова? Да. Если ты помнишь, я просил тебя об услуге. Ты по-прежнему согласен оказать ее мне?
— Разумеется.
— Я посылаю Брейгана в Мелликан, с письмом к Старейшинам. Возьми его с собой и проводи до столицы.
— Брейган — чистая душа. Не боишься, что я испорчу его?
— Что поделаешь? Он действительно чист душой, неопытен и мало что знает о жестокости этого мира. Если он сумеет сохранить свою чистоту, дойдя с тобой до Мелликана, из него выйдет хороший монах. Если нет, то ему лучше поискать себе другое поприще. Прощай, Скилганнон.
— Мне больше нравилось, когда ты звал меня братом Лантерном.
— Брат Лантерн
Скилганнон молча вышел. Стоявший за дверью Наслин сжал ему руку.
— Спасибо тебе, брат.
— За что спасибо? За жизнь?
— За то, что дал мне мужество остаться. Я не философ — вздохнул Наслин. — Быть может, Кетелин прав. Быть может, мы должны дарить свою любовь миру и не противиться, когда мир терзает нас. Не знаю. Но если я мог бы выбирать, кому оставить жизнь — Кетелину или булочнику Антолю, я знаю, кого бы выбрал. А ты смелый человек, и я тебя уважаю. Куда ты пойдешь теперь?
— Сначала в Мелликан, а потом — не знаю.
— Да пребудет с тобой Исток, куда бы ты ни направился.
— Боюсь, что мы с ним раззнакомились. Всего тебе хорошего.
ГЛАВА 5
Рабалин лежал тихо, зная, что если шевельнется, дракон увидит его. Он чувствовал огненное дыхание плечом, грудью и левой стороной лица. Оно обжигало. Рабалин зажмурился, чтобы самому не видеть дракона, и лежал, изо всех" сил сдерживая крик. Потом его затрясло. Дракон куда-то подевался, и Рабалина сковал жестокий холод, значит, место дракона занял демон мороза. Тетя Атала рассказывала ему об этих созданиях, живущих на дальнем севере. Они подкрадываются к домам и замораживают больных и слабых. Холод, если на то пошло, был хуже драконьего жара — он пробирал до костей.
Рабалин привстал на колени и открыл глаза. Маленькую ложбину окружали кусты и деревья. Сквозь ветки просачивался слабый солнечный свет. Рабалин подобрал с земли толстый сук и огляделся, ища демона. Пот стекал ему в глаза.
Демона не было. Дракона тоже. В горле пересохло, лицо и руки отчаянно болели.
— Приснилось, — сказал Рабалин вслух. Дрожь усилилась. Легкий ветерок холодил его нагое, мокрое от пота и росы тело, как зимняя буря. Рабалин поднялся на нетвердые ноги, присел под кустом и застонал. На бедре вздулись пузыри, кожа там лопнула. Он лег. Здесь как будто было теплее. На несколько мгновений ему стало почти совсем хорошо. Потом тепло стало расти, и он заново облился потом.
Перед глазами стояли нож, бьющий Тодхе в шею, и мертвая тетя Атала у горящего дома.
Дракон вернулся, но теперь Рабалин смотрел на него без страха. Туловище золотое, чешуйчатое, голова длинная и плоская. Огонь, обжигающий Рабалина, шел не из пасти, а из глаз. Какие они яркие, смотреть больно.
— Уйди, — прошептал Рабалин. — Оставь меня.
— Бредит, — сказал дракон.
— Ожоги воспалились, — отозвался другой голос. Рабалину снилось, что он плавает в прозрачном озере,
Вода приятно освежала кожу, но солнце сильно припекало лицо и руку. Он хотел нырнуть поглубже, но не смог. Там сидела на стуле тетя Атала. Да это и не озеро вовсе, понял Рабалин, просто мелкое корыто.