БЕЛЫЙ РАБ
Шрифт:
Однажды в душный и жаркий вечер Анна, приняв своего ребенка из рук маленькой девочки, которой было поручено днем смотреть за ним, покормила его, сидя в тени дерева. Выполнив свой материнский долг, она медленно и, возможно, не слишком охотно направилась обратно к месту своей работы. В эту минуту в поле верхом прискакал управляющий. Его звали мистером Мартином. Это был здоровенный детина, славившийся своим умением держать рабов в должном повиновении. Он не спускал им ни малейшего признака лени во время работы и никогда не позволял, чтобы раб, переходивший с одной стороны поля на другую, шел шагом: он требовал,
Возможно, что Анна в эту минуту забыла об этом нелепом приказе. Управляющий в ярости осадил коня и, подозвав ее, стал осыпать грубыми ругательствами, а затем несколько раз ударил хлыстом по лицу и по голове.
Томас видел все это. Казалось, он сам с удесятеренной силон ощущает боль от ударов, сыпавшихся на голову Анны. Такого испытания его вера не могла выдержать. Он бросился на помощь к Анне.
Мы пытались остановить его, но крики и плач жены заглушили в нем голос рассудка. Он словно не слышал нас.
Томас так стремительно бросился к управляющему, что тот не успел даже уловить глазом его движения. Томас вырвал из его рук хлыст и прерывающимся голосом спросил, по какому праву он позволяет себе истязать женщину, которая ни в чем не провинилась.
Для мистера Мартина такая невероятная дерзость явилась полной неожиданностью. Натянув поводья, он заставил лошадь отступить, а затем, придя в себя, выхватил пистолет и прицелился в Томаса, который, отшвырнув хлыст, бросился бежать. Мистер Мартин выстрелил ему вслед, но рука его дрожала от бешенства, и он промахнулся, а Томас, перескочив через изгородь, скрылся в густой заросли.
Разъяренный управляющий обратил тогда весь свой гнев на несчастную Анну, которая, дрожа от ужаса, громко рыдала. Подозвав объездчика и еще двух или трех других мужчин, он приказал сорвать с нее одежду. И тогда началось настоящее истязание. Ременный бич при каждом ударе впивался в тело несчастной, кровь текла ручьем, и крики ее раздирали сердце.
Я должен был, казалось, уже привыкнуть к подобного рода зрелищам, по и у меня потемнело в глазах. Мне хотелось схватить негодяя за горло, опрокинуть его наземь… Не знаю, как я совладал с собой… Знаю лишь одно: только рабство может сделать человека способным видеть, как избивают женщину, и не вступиться за нее…
Еще до того, как окончилось избиение, Анна упала, потеряв сознание.
Управляющий приказал нам соорудить носилки из веток и перенести ее к нему в дом. Мы повиновались. Не успели мы переступить порог его дома, как он надел на шею несчастной женщины тяжелую цепь, которую прикрепил к толстой балке под потолком. Ее обморочное состояние, по его словам, было чистейшим притворством: стоит ему отвязать ее, как она немедленно вскочит и побежит вслед за своим мужем.
Затем нам приказали пуститься в погоню за Томасом. Мы разошлись в разные стороны, делая вид, что усердно ищем его во всех концах леса. Но, за исключением объездчика и еще двух или трех подлых трусов, надеявшихся заслужить милость управляющего, никто, разумеется, и не пытался найти
Почти сразу за изгородью, ограждавшей возделанные поля, начиналось болото, поросшее камышом, кустами и каучуковым деревом. Пробираясь между кустами, я вдруг увидел Томаса, Он стоял, опираясь о древесный ствол. Когда я приблизился к нему, он положил руку мне на плечо.
– Что они сделали с Анной?
– спросил он, и голос его дрогнул.
Я постарался, как мог, скрыть от него правду и ничего не сказал об истязании, которому подвергли Анну. Но я попытался дать понять Томасу, в каком бешенстве сейчас мистер Мартин, и посоветовал моему другу не показываться ему на глаза, пока тот не успокоится. Я заверил Томаса, что найти его вряд ли удастся.
Вскоре нас всех созвали и велели вернуться к работе. Я поспешил как можно скорее справиться со своим заданием и направился к себе, чтобы приготовить немножко еды и отнести ее несчастной Анне.
Я застал Анну там, где мы ее оставили, - в вестибюле дома, закованной в цепи. Судя по ее стонам, она уже пришла в сознание настолько, что могла ощущать боль. Она жаловалась, что цепь, охватывавшая ее шею, причиняет ей острую боль и мешает дышать. Склонившись к ней, я попытался хоть сколько-нибудь ослабить цепь, но в это время на пороге появился управляющий. Он резко спросил меня, что я здесь делаю и по какому праву путаюсь в дела этой девки; затем грубо приказал мне убираться вон.
Я хотел оставить ей принесенную мною еду, но он запретил мне это, со злостью добавив, что голод в течение нескольких дней научит эту подлую девку впредь лучше вести себя.
С тяжелым сердцем я удалился, унося с собой то немногое, что мне удалось собрать для нее.
Как только стемнело, я кружным путем, стараясь пройти незамеченным, пробрался к убежищу Томаса, которое разыскал без особого труда.
Он осыпал меня вопросами о своей жене, и на этот раз я не решился скрыть от него печальную правду. Он был страшно потрясен и временами плакал, как ребенок.
Минутами он пытался овладеть собой и твердил какие-то цитаты из священного писания, но природа одерживала верх, и, забыв о своих религиозных принципах, он снова разражался безумными проклятиями, осыпая ими жестокого управляющего, и вел себя как человек, охваченный страстной жаждой мести. Он винил себя за то, что сам пробудил ярость Мартина, и мысль, что его любовь и стремление защитить Анну только ухудшили ее положение, жестоко мучила его.
Наконец, после бесплодных усилий совладать с собой, он отдался бурному порыву гнева и боли. Угрозы и проклятия срывались с его уст. Долго не мог он успокоиться.
Когда Томас немного пришел в себя, мы принялись обсуждать, что делать дальше. Я знал, что управляющий неистовствует, и слышал, как он говорил о том, что если подобное проявление непокорности не будет примерно наказано, оно повлечет за собой такие же поступки среди рабов на соседних плантациях. Тем не менее я был уверен, что мистер Мартин не осмелится лишить Томаса жизни. Здесь, и только здесь, существовала граница, которую не смел преступить никакой управляющий. Но я знал и то, что мистер Мартин не только имеет право, но и намерен подвергнуть непокорного раба истязаниям в тысячу раз более мучительным, чем предсмертная агония.