Белый мыс
Шрифт:
– До сих пор в Интернациональной бригаде не было ни одного шведа. Мы надеемся, что их станет там много, после того как узнают о нашем отъезде, – сказал Аксель.
Оке удивило, что Аксель, сверх всякого ожидания, держался спокойнее, чем Бьёркнер. А впрочем, это необычное хладнокровие и уверенность Акселя были понятны: впервые за много лет он точно знал, что будет делать завтра и послезавтра, знал, что наконец-то оказался нужен, и был хорошо подготовлен к выполнению того, что от него потребуется. В армии он считался одним из лучших пулеметчиков своей роты.
– Но с этим галстуком тебе придется расстаться! – воскликнул Бьёркнер.
И Карл поддержал его:
– Наин. Нехорошо.
Аксель обиделся:
– А что плохого
– Да еще к синей рубахе! Ты мог бы с таким же успехом повесить на груди плакат: «Коммунист; направляется в Испанию».
– Ну и что же? Мы ведь не через Германию поедем.
– Все равно. Во главе парижской полиции стоит корсиканский фашист.
Геге тоже считал, что следует быть предельно осторожным, хотя бы ради немецкого товарища. Он снял свой скромный галстук в голубую полоску:
– Давай поменяемся.
Карл то и дело поглядывал на часы, советуя товарищам поспешить с обменом и допивать вино.
– Лучше попрощаться здесь, а не на вокзале, – предложил он, когда они вышли на улицу.
Геге попытался скрыть свои чувства за вымученной шуткой:
– Счастливо! И не давайте маврам перерезать вам глотку. От их грязных ножей легко может случиться заражение крови.
Оке крепко сжал руку Акселя и смог только повторить: «Счастливо!», хотя это, пожалуй, звучало странным напутствием для будущих фронтовиков.
– Спасибо за дружбу, – ответил Аксель тепло.
– Мы напишем при первом же случае, – обещал Бьёркнер.
Карл забыл от волнения, что должен играть роль шведского коммивояжера, и заговорил на родном языке:
– Ауфвидерзеен!
Это была единственная немецкая фраза, которую знал Оке. До свидания… Увидит ли он еще когда-нибудь хоть одного из этой тройки, направляющейся сейчас к Центральному вокзалу?
ХVI
Улицы залиты ослепительным солнечным светом, струящимся из светлой прозрачной выси. Один за другим идут люди в спортивных костюмах и с лыжами на плечах.
«Сегодня, пожалуй, погода даже чересчур хороша», – додумал Оке, одеваясь.
Многие успеют отправиться на воскресную прогулку еще до того, как сборщики средств обойдут свои кварталы. На этот раз речь идет не о поношенной одежде для раздетых испанцев – собирают деньги для шведско-норвежского госпиталя.
Хозяйка постучалась и вошла, неся утренний кофе. Эта честь стала выпадать на долю Оке с тех пор, как он расщедрился и решил платить за всю комнату, расставшись с возчиком молока, – тому надоело скитаться по углам, и он нашел себе отдельную квартиру.
– Писем нет?
– Нет. Видно, забыла она Андерссона… Но вы не расстраивайтесь, мало ли еще девушек в городе!
Оке натянуто рассмеялся, стараясь утвердить хозяйку в ее догадке. Почему молчат Аксель и Бьёркнер? Вот уже скоро два месяца, как он получил несколько строк, набросанных на листке из блокнота: «Сегодня ночью перебрались через границу. Нас разместили в старинной крепости в горах. Внизу раскинулся город – совсем как на картине, но он переполнен женщинами и детьми, бежавшими из Мадрида. В общем, все хорошо».
А каково им теперь? Газеты сообщают о штыковых боях на мадридском фронте. А штык – это прикрепленный к стволу винтовки нож, которым вспарывают живот противника.
Оке невольно содрогнулся при мысли о том, что, может быть, именно в этот миг его товарищи дерутся врукопашную с подонками из Иностранного легиона или со страшными маврами. Оставшись один в комнате, он невольно вспомнил слышанные в детстве старые рыбацкие сказки о дурных приметах и оправдавшихся предчувствиях.
Тревога выгнала его из дому слишком рано; однако, придя к условленному месту встречи – кафе на Норра Банторгет, – он застал там и Эдит и Геге. Они склонились над картой Стокгольма.
– Как ты думаешь, справится социал-демократическая молодежь с таким большим районом? – спросил Геге.
– У
– Надеюсь, наша ячейка придет в полном составе, и нам не придется краснеть.
Геге очень хотелось, чтобы комсомольцы собрали больше, но в то же время он радовался соревнованию. События в Испании прогнали уныние среди рабочих, вызванное слишком легкими победами фашизма. В рабочем движении наступило небывалое оживление.
– Да, чуть было не позабыл! – спохватился Геге и протянул Оке серый конверт с испанскими марками и штемпелями. – От Бьёркнера.
«Здорово, Геге! – гласило будничное начало. – Я очутился на время в тылу после четырех недель на передовой и могу теперь отвечать на твои письма без помех со стороны летающих кусочков свинца и гранатных осколков. Шведов собралось уже довольно много, и поговаривают о том, что из нас сформируют отдельную роту. Вчера прибыла группа гётеборжцев, они пополнят наши ряды после прошедших за последние недели боев. Карл пропал во время танковой атаки. Может быть, и ему удалось спастись, но надежд мало: франкисты обычно не церемонятся с пленными. Три шведа ранены, лежат в госпитале. Фашисты стреляют разрывными пулями, после которых остаются страшные раны.
У них множество немецких пушек и бомбардировщиков, и они сознательно бьют даже по гражданскому населению. Когда я вчера попал в Мадрид, в городе как раз вытащили из-под развалин пятерых мальчиков. Обнаружили также останки девушки лет двадцати – полголовы, рука и несколько тряпок.
От такого зрелища рвешься на фронт, едва успев выспаться и соскрести с себя грязь и бороду. Недавно мы взяли в плен пятьдесят четыре итальянца, захватили два грузовика с боеприпасами и три противовоздушных орудия. Хочу просить, чтобы меня перевели в ПВО. Увидеть бы, как врезается в землю горящий «Юнкере»! Они бомбят нас непрерывно.
В Кадис прибыли восемь тысяч итальянских солдат со всем снаряжением. Их бросят, наверно, в очередное наступление на мадридском фронте. Однако зверские бомбежки только закалили волю населения к борьбе. К тому же фашисты научились относиться с уважением к рабочему полку Листера [51] и к нам, интербригадовцам. Мы сменили лозунг «Но пасаран» [52] на «Нос отрос пасаремос!» – «Мы пройдем!», и мы и в самом деле продвигаемся вперед. Канонада удаляется от Мадрида.
Об Акселе ровным счетом ничего не знаю. Когда меня направили на передовую, он остался инструктором-пулеметчиком. Вновь прибывшие рассказывают, что в учебном лагере его уже нет, но и в батальон Тельмана он не прибыл. Однако особых оснований для беспокойства нет. Он ведь знает немножко по-французски, так что его могли включить в смешанное подразделение из испанцев и французов. Мне ничего не надо, вот только здорово было бы, если бы вы прислали шведско-испанский карманный словарик. Привет всем товарищам. Салюд!
51
Листер, Энрике – выдающийся командир испанской республиканской армии.
52
Но пасаран (исп.) – они не пройдут.
Оке перечел еще раз:
«Особых оснований для беспокойства нет».
Но ведь Аксель мог пропасть таким же образом, как немец!
– Никаких вестей – хорошие вести, – заявил Геге. – Если бы Аксель погиб или был взят в плен, мы бы обязательно узнали об этом.
Эдит занялась распределением кварталов. Она писала привычной рукой конторщицы, но мысли ее явно были далеко.
– Сверре тоже помогает в работе Испанского комитета? – спросил Оке.
– Нет, он заболел, – ответила она негромко.