Белый маг
Шрифт:
— Да что вы говорите?! — я изобразил немалое удивление, смешанное со столь же большим интересом. — И что же стало с поручиком? Живой?
Мордатый махнул рукой.
— Живой пока. Если бы в висок угодило, так сразу бы насмерть, но ему одним копытом в грудь, а другим в челюсть попало. Зубы все как метлой смело. Челюсть хрустнула. Из горла кровь пошла. Думали, помрет Чижов. Но Григорий Григорьевич срочным порядком за Катериной Алексеевной послал. Когда она приехала, то поручик наш уже кончался. Хрипел жутко, булькал, задыхаться начал совсем. Так знаешь, чего наша Катерина Алексеевна ему сделала?
Теперь я
— Представления не имею! — совершенно искренне воскликнул я. — Просветите меня.
— Она ему глотку ножом вот тут вот разрезала… — мордатый чиркнул себе пальцем по шее. — А потом в отверстие гусиное горло воткнула и пропихнула его поглубже. Так Чижов через это гусиное горло до сих пор дышит. Чего-то ему кобыла там своим копытом повредила.
— И долго он так дышать сможет? — спросил я, нахмурясь.
Мордатый развел руками.
— Покуда не помрет! Катерина Алексеевна наша сейчас над ним процедуры какие-то проводит. Челюсть в кучку собирает, все зубы выбитые отыскала и в чашку сложила. Говорит, из них протез изготовить можно, чтобы поручику нашему было потом чем жевать.
— Выходит, Катерина Алексеевна сейчас здесь, в казармах?
— Здеся она, где же ей быть еще? Только она не одна пожаловала, а с сестрицей своей, Анастасией. Оказалось, что у нее тоже немалые лекарские способности имеются. Молятся на них обеих все ребятки наши. Потому как уж больно хороший человек этот Васька Чижов. Я и сам с ним приятельствовал.
— Тогда вот что, голубчик… — я взял мордатого за плечи и легонько его встряхнул. — Мне очень нужно встретиться с Григорием Григорьевичем. И я с ним встречусь, поможешь ты мне в том или нет. Но я уверяю тебя, что со мной лучше дружить. Всем от этого будет только лучше… — Я немного помолчал, пристально глядя в глаза мордатого гвардейца. Видя в его глазах остатки сомнения, сказал: — Назовите мне ваше имя.
— Грачев я, — отозвался он. — Данил Грачев.
— А я Сумароков. Алексей Сумароков… Прикажи поднять шлагбаум, Данил Грачев, и мы расстанемся друзьями. Я поеду своей дорогой, а ты останешься здесь и продолжишь нести свою службу. Не стой у меня на пути, ладно?
Я видел, как задвигался кадык у Грачева, когда он шумно и тяжело переглотнул. И сразу же замахал руками на рослого: открывай, мол, шлагбаум. Не видишь, что ли — люди ждут?!
Никакой магии в том не было, просто он и сам почуял, что лучше мне не перечить, и не пытаться остановить. Сообразительный такой гвардеец оказался.
Я запрыгнул в экипаж, и мы покатили дальше по хорошо укатанной дороге, укрытой с обеих сторон сплошными рядами тополей с черными стволами. На втором посту нас задерживать не стали, только поинтересовались к кому изволил пожаловать господин камер-юнкер. Я назвал Гришку Орлова, понимая, что ежели Катерина с Анастасией все еще находятся здесь, то и Гришка отирается где-то рядом с ними. Мне объяснили, где его следует искать, и наш экипаж поехал дальше, к казармам.
Но не проехали мы и пару сотен саженей, как повстречали Мишку Гогенфельзена в полном боевом снаряжении. Был он в начищенном мундире, с внушительной шпагой на боку и при пистолетах. Вороной конь под ним сливался с черным
Я приказал Гавриле остановить экипаж и соскочил на землю, приветственно раскинув руки в стороны.
— Кого я вижу! Дружище Гогенфельзен, ты ли это?! Хорош! Хорош! Грозный, как Зевес! Слезай со своего Олимпа, обнимать тебя стану.
Узнав меня, Гогенфельзен расплылся в улыбке, перекинул ногу через седло и грузно спрыгнул, звякнув шпорами. Мы обнялись, облобызались в щеки.
— Какая нечистая принесла тебя сюда? — полюбопытствовал Мишка. — Орловы приказали все дороги перекрыть и никого не впускать, покуда приказа не будет. Или же ты вместе с Катериной Алексеевной сюда пожаловал, да я тебя сразу не приметил?
— Нет, братец, — ответил я со смехом, — я только что прибыл. На посту не желали меня пропускать, но я все же сумел их убедить. Ты же знаешь, как я умею убеждать… А ты сам-то далеко ли собрался? Весь такой из себя красивый, при всеоружии…
Гогенфельзен наморщил нос и замотал головой.
— Да я уезжаю, Алешка.
Я немного опешил.
— Как уезжаешь? Куда? Позволь угадать, братец: тебе отпуск предоставили, и ты решил наконец навестить своих родных в Пскове?
С кислой миной Гогенфельзен снова мотнул головой.
— Никто мне отпуска не давал, Алешка. И может так сложиться, что родных своих я уже никогда и не увижу… Это как бог даст. А пока я просто хочу уехать из полка, покуда поздно не стало.
— А чего так? — обеспокоился я, уж начиная понимать, к чему клонит Гогенфельзен. — Или обидел тебя кто?
Мишка коротко хмыкнул.
— Ты же сам знаешь, Алешка: кто нас обидит, тот обиженным и останется! — и многозначительно прикоснулся к эфесу своей великолепной шпаги. — Но с той поры, как Лефорт застрелил императора нашего, так в голове у меня никого порядка нет. Кому я теперь служу и сам того не знаю. То ли государыне Марии Николаевне, то ли светлейшему князю Черкасскому, то ли вообще какому-то черту лысому… А ведь я никому из них присягу не давал, и в верности не клялся. Так что свободен я теперича от присяги своей. А служить братьям Орловым я не желаю, хотя и захватили они теперь всю власть в полку. Потому и решил уехать, чтобы спокойно с мыслями своими разобраться.
— М-да, брат… — я потрепал его по плечу. — Слышал я, что вскорости нового императора выбирать будут.
— Вот когда выберут, тогда я и присягну ему заново, да служить буду не хуже прежнего! — горячо заверил меня Гогенфельзен. — А принцессе сагарской Магде фон Ингельштром я служить не намерен. Не было такого уговора. И пусть Орловы хоть золотом меня с ног до головы осыплют, я за ними не пойду!
Тут и не поспоришь. Дело говорил Мишка Гогенфельзен. Правду истинную. Никто из гвардейцев присягу императрице Марии Николаевне не давал, и требовать от них преданности ей было делом сомнительным. Будь у императора законный наследник, то и вопросов не оставалось бы. Все знают правила престолонаследия, и оспаривать их никто не возьмется. Наследник для того и нужен, чтобы государство ни на час не оставалось без правителя, чтобы не образовался период безвластия, во время которого можно творить всяческие бесчинства и беззакония.