Белый кот

Полякова Светлана

Он почти с ненавистью посмотрел на Ирину. И тут же испытал укор совести — во сне Ирина была похожа на ребенка, безмятежного, невинного. Даже ее обычное, властное, выражение теперь смыл сон.

И все-таки это была ее идея. «Я приеду, мы отпразднуем вместе Новый год… Бедняга, Сереженька, ты же не можешь сидеть один, раз твоей жене приспичило в такой неподходящий момент отсутствовать…»

Его раздражение против Женьки тогда усиливалось благодаря ее словам. «И в самом деле, у тебя есть муж, у мужа есть неприятности, и вообще — почему она решила

отметить Новый год в этой чертовой Москве? Скучает по родственничкам? Так ведь ее родители сами переехали в Москву, никто их не гнал отсюда».

Он снова злился все больше и больше, подсознательно связывая эту злость именно с Ириной, ее присутствием. Словно она была так переполнена этим чувством, что невольно заражала окружающих.

Когда они познакомились, она казалась совершенно другой. Обиженной, страдающей… Она все время говорила, что замерзает в этом жестоком, холодном мире. Она говорила о себе как о птице с подбитым крылом. И в самом деле напоминая птицу. Только иногда, смотря на ее профиль, он ловил себя на том, что птица-то хищная. Не ласточка. Не стриж… А кондор какой-то.

Нет, черты ее лица тут были ни при чем. Нос был маленький, слегка вздернутый. И сама Ириночка была беленькая, кудрявенькая — с ангельским лицом. Это сейчас она перекрасилась. А в ту, первую, их встречу все так и было.

Дело было не в лице. В глазах. В выражении глаз, которое появлялось, когда ее никто не видел.

Хищное и властное.

Она словно злилась на весь мир за то, что он отказывается ей подчиниться. И на самого Господа Бога за то, что ее судьба не совпала с ее личными планами. Однажды она проговорилась. «Меня так часто унижали», — сказала она, и он спросил: «Как?» Она промолчала. Потом проговорила: «Есть люди, которые меня унижали. Как — я не могу тебе сказать, потому что ты тоже захочешь меня унизить, я знаю…»

Может быть, поэтому она и стала хищницей, решил он, по привычке начав оправдывать ее.

Женька — другое дело. Она всегда парила над землей, касаясь ее поверхности лишь слегка — кончиками пальцев ног, как воздушная балерина. Как ветер…

Ее просто невозможно было унизить. Для этого надо было сначала сломать ей крылья…

Сломать крылья.

Он почти подскочил, пронзенный внезапной мыслью — жестокой, грустной, обжигающей.

— А если я это сделал? — шепотом проговорил он, вглядываясь в темноту. — Если я сломал ей крылья?

Ему стало так больно от невыносимого чувства вины, что захотелось вскочить и убежать, раствориться в этой темноте. Потому что — он чувствовал это — это была правда.

Если Женькины крылья сломались, виноват в этом только он.

— Вы виноваты, Евгения Александровна, вы… Вы убили Исстыковича. И Костика тоже вы…

Жене хотелось закричать, заплакать, опровергнуть все эти обвинения, которые выдвигала ей эта маленькая вредная особа, но горло не слушалось ее. Она только могла беззвучно открывать рот в безумной и тщетной попытке проговорить хотя бы слово: «Почему

я, зачем я, с чего вы взяли, что я?»

Слава Богу, все это только ей снилось, но говорят, сны с четверга на пятницу снятся исключительно вещие, и — кто знает? А если это вещий сон?

— Женька, проснись!

Кто-то тряс ее за плечо, избавляя от последних впечатлений сна, — Жене почему-то показалось, что она рыба, с которой этот противный сон счищают, сейчас слетит последняя чешуя, и она окажется снова в таком родном, таком реальном мире…

— Чего это ты так орала? — спросила Люська. То есть сначала спросил рот на расплывающемся еще Люськином лице, а потом уже появились Люськины встревоженные глаза. — Прямо так орала, что я подумала, тебе снится, что ты попала на пир каннибалов… И с тебя как раз сдирали твою нежную шкурку…

— Каннибалы были, — сделала попытку улыбнуться Женя, — одна…

Но слова снова замерли на губах, еще не готовые вырваться наружу, стать обычными, стройными.

Она вдруг поняла, что ей отчаянно хочется исчезнуть, спрятаться, потому что все происходящее с ней продолжалось наяву и никуда от этого факта не уйдешь. Исстыкович с ее адресом. Костик, навечно уснувший на полу ее квартиры. Панкратов, которого теперь в ее жизни нет, он растаял в чужих объятиях…

И все это было страшно.

Так страшно, что дурацкий сон показался просто дурацким, потому что реальность-то была куда более страшной…

— Тебе воды принести? — спросила Люся.

— Да не шепчите вы, — раздался Ольгин голос. — Странные какие-то… Сначала орут так, что перепонки закладывает, а потом интеллигентно шепчутся… Интересно, есть ли хоть кто-то в этой девятиэтажке, кого не разбудили ваши вопли?

Она встала, потянулась.

— И чего там приснилось-то, Женька? Что муж вернулся?

— Нет, — покачала она головой.

— Неужели может быть что-то страшнее?

— Мне… — Женя сглотнула комок, образовавшийся в горле, и хрипло проговорила: — мне приснилось, что меня обвиняют в убийствах!

Ольга остановилась, глядя на Женю с испугом и состраданием. Потом повернулась к Люське.

— Все, — мрачно констатировала она. — Ее психика не выдержала страшных испытаний. Наша Евгения поехала крышей…

— Это ж только сон, — возразила Люська. — Может, еще ничего? Во сне, сама знаешь, какая хренотень может присниться… Мне однажды снилось, что я жена нефтяного магната. Я тоже так орала, как Женька. И вообще проснулась в холодном поту.

— Знаешь, если человек о чем-то долго думает, ему это обязательно снится. И получается, что Женька считает убийцей себя…

— С какой стати? Она бы, наверное, помнила, что кого-то убила.

— А если ей кажется, что это деяние она выполнила в состоянии аффекта? В беспамятстве?

— Как в кино, что ли? Мы бы знали, что у нашей Женьки бывают такие состояния… Но я ничего подобного в ней не замечала. Разве что когда она вышла замуж за Сергуню… Впрочем, в те времена мы все так затмевались…