Белый ферзь
Шрифт:
С Андреем Зубаревым он обговорил встречу у подножия Екатерины Второй, чтобы далеко не ходить. («Тебе так удобно, Юрий Дмич?! — почти неосязаемо надавил Зубарев на „так“ в телефонном обмене краткой информацией. — А тебе? — Да мне как-то один хрен! — Значит, жду».)
Отрадно, что Колчин застал Зубарева дома. Иначе искать бы его не доискаться. Оказывается, Зубарев давно трудится не по адресу Литейный, 4. В фирме некой. Ну да мыслишки-то куда девать, как любил повторять древний анекдот псевдо-Маркс-Штейншрайбер. Мыслишки, иначе — информация, всегда при нем, при полковнике Зубареве.
Оставшиеся полчаса до встречи Колчин посвятил самостоятельному осмотру места происшествия.
Где это зрелище?.. Что ищет взор ваш? Коль скорбь иль изумленье — вы нашли.
И действительно зрелище. Скорбь, изумленье.
Кроме тех двух милицейских постов, которые Колчин уже проверил на прочность, — ничего.
Выход на черную лестницу.
С этой, черной, лестницы без всякой сигнализации вход в Русский фонд, круглую бывшую церковь, ныне до купола набитую книгами. Постовые внизу и не вздрогнут, не заметят.
А внутри — всего лишь несколько особ женского пола. Ночью, понятно, никого.
Дверь на черную лестницу выходит во двор — в тот самый двор, охраняемый милицией у железных-узорчатых ворот. Чего опасаться? Они же охраняют!
Ну-ну. Что там во дворе?
Двор закоулистый, многовариантный.
Чьи-то машины припаркованы. Чьи? То ли библиофилов, то ли гастрономов из «Метрополя». Верней предположить: гастрономов. Бесплатная стоянка под неусыпным контролем стражей порядка. Откуда бы сотрудникам «Публички» наскрести на машину? Бедность не порок…
Так. Еще пожарная лестница, ведущая на крышу, но соприкасающаяся с балконом третьего этажа.
А балконная дверь — стеклянная, сквозь нее видать — книги там, книги, стеллажи.
Ежели не по лестнице, то и по «Циклону» можно взобраться — по очистному сооружению, очистному от опилок: квадратная жестяная труба из подвала до крыши, опять же.
Оно конечно, все окна, через которые Колчин обозревал-изучал капризы закоулистого двора, тускло посвечивали свеженалепленной ленточной фольгой. Сигнализация! Но, по словам разоткровенничавшегося старшего библиографа, их налепили буквально на днях — ПОСЛЕ «кражи века». Не ДО, но ПОСЛЕ.
А как же ДО?
А вот так и…
Почему и необходимо было обладать сверхъестественной леностью ума и тела, чтобы не употрошить отдел редких рукописей.
Нет, ну что вы! Окна самого отдела задолго до происшествия были под сигнализацией. Но вот в чем штука… Окна отдела — да. Зато окна коридора, где эстампы, — нет. Никакой охраны. То есть влезай, иди по коридору и мудрствуй над трехкнопочным кодом двери в святая святых. И все, ты внутри. Дверь, разумеется, тоже без «алярма».
Разумеется — кем?
А сотрудниками. Зачем дверь оснащать верещалкой, если окна с улицы уже оснащены? Через дверь ведь с улицы не войдешь, она в коридор выводит, который внутри библиотеки…
А если в коридор влезут с улицы, а?!
Да что тут брать, в эстампах! То есть, конечно, «Череповец», «Ликует весь народ», «Лошади князей Орловых» — тоже недурственная добыча, однако по сравнению с уникальным содержимым
А если в коридор с эстампами влезут для того, чтобы из него, из коридора, — в уникальное хранилище?..
Вот! Вот вы знаете, об этом и не подумали. А расхитители именно подумали. Так и поступили.
Что же вы прохлопали?!
Да-а, прохлопали… Но кто мог подумать!
Расхитители.
Угу, они подумали…
Засиживаются ли сотрудники после закрытия «Публички»? Или, того пуще, посетители?
Не-ет… Как можно! Все сдается под охрану милиции в обозначенное время. Это же… хм… сокровищница мыслей.
И милиция всю ночь бдит на своих постах (количество: два), не смыкая глаз?
Н-не в курсе. В курсе только, что дважды, кажется, за ночное дежурство они совершают обход.
Вдвоем? Втроем? Основательно или так…
Да скорее всего — так… При желании здесь можно заночевать, и ни одна собака…
(Характерно, Гостиный двор через дорогу на ночь обследуется-обнюхивается собаками. «Публичка» — нет. И верно! Чего там, в «Публичке», ценного! Книжки-бумажки! То ли дело товары народного потребления!)
Получается, отсидись вор за стеллажами и открой окно подельникам в назначенный час — и бери что хочешь?
Н-ну, где-то так… Только ведь надо заранее знать, что хочешь. Здесь таки-ие завалы!
Судя по всему, знали. См.: «…выяснилось, что супруги Сван снабдили других соучастников самыми подробными сведениями об организации охраны отдела редких рукописей, о том, как проникнуть в него и что следует взять».
A-а, вы про Вадика Свана?! Этот — мог. Еще как мог! Он издавна потаскивал. Когда шесть лет назад укатил в Израиль, из отдела рукописей исчезло несколько древнееврейских раритетов. Он ведь здесь знал все досконально! И оскорблялся, если на него хоть косо глянули. Активист, дружинник, в колхоз ездил со всеми — турнепс убирать! И всегда впереди паровоза — того самого, у которого в коммуне остановка. К примеру, до своего убытия на землю предков — ярый антисионист. В 1967 году на партсобрании в «Публичке» встал и объявил забастовку: до тех пор, пока подлые израильские захватчики не уйдут с земли дружественных нам арабов, он, Вадим Сван, отказывается работать над Еврейской генизой, распорядителем коей является, и никого к ней, к генизе, близко не подпустит. Тогдашний директор встал из первых рядов, руками развел и произнес: «Ну… это уж слишком!» Однако в 1988 году Свана выпустили за кордон в числе первых. Почему бы и нет? Ведь активист! Вот и с’активировал…
Полезной, очень полезной информацией разжился Колчин при общении со старшим библиографом. И не только о Вадиме Сване (да какой секрет! его, библиографа, уже спрашивали-переспрашивали компетентные органы!), но и об Инне Колчиной. Она действительно работала в «Публичке» в отделе редких рукописей. Да, именно в дни те самые. Только не по восточным раритетам. Ее, как следовало из регистрационных листков, больше интересовали отечественные рукописные раритеты прошлого века — Гончаров, Мельников-Печерский, а также документы эпохи Переворота. И правильно! За Востоком, сказано, обращаться в ИВАН, на Дворцовой набережной.