Белый, белый день...
Шрифт:
Словно тайные союзники, они вдруг обменивались стремительными, вопрошающе-тревожными взглядами. И она понимала! И не хотела понимать…
Она говорила только будничное: «Не гоняй, Женька, на такой скорости на своей „Волге“! В Москве ведь такое движение!»
Какое тогда в Москве было движение?! Анна Георгиевна словно предполагала, выбирала ему самый банальный, самый понятный, самый мгновенный исход…
Но сама не верила в него! Только каждый раз, ой как сердце заходилось, когда Алена по телефону говорила, что Женька с ребятами ушел в горы и вторую неделю ни весточки от него. Или на яхте куда-то
Однако всё обходилось. Анна Георгиевна научила обманывать себя – все обойдется! Всё это бабьи глупости! Выжила уже от старости из ума!
Но что она могла – всерьез, по-взрослому прямо – ответить внуку?!
Что ей самой, еще девушке, старый земской врач Иван Дмитриевич Переверзев сказал своим глухим, глубоким, неумолимым голосом:
– Девочка! Никогда не пейте спиртного! Ни много! Ни мало! – И добавил тише: – Иначе сойдете с ума!
– Но почему?
– Такое наследство ваше.
– Но что именно? И от кого?
– Всё от ваших знаменитых монгольских предков. Огромный букет, уж не знаю даже каких, может, давно исчезнувших болезней… А так-то вы здоровы, даже редкостно здоровы!
Анна Георгиевна тогда вспомнила, что была зачата, когда Георгий Федорович проходил военную службу. По какому-то, только ему понятному, капризу он года два вел особый, почти «диетический» образ жизни. Похудел, постройнел… Разогнал собутыльников и прихлебателей… Истово отдавался воинским дисциплинам. Даже делал марш-броски со знакомыми офицерами-топографами по Уссурийской тайге… Чуть не был задран медведем, но вышел с честью из этой схватки. Хотя из оружия при нем был только охотничий нож… Долго еще их легкие английские сани укрывались теплейшей медвежьей попоной.
Неужели и отец? Он тоже?!
Врач понял ее немой вопрос.
– Я же сказал – с монгольской стороны… Это ведь века и века… У них были свои лекарства! Свои мази, свои врачи… Вы же бывали в дацанах?
Еще бы не бывала, когда родной брат Марии Андреевны, Аниной матери, был главным ламой крупнейшего Аринхойского дацана. Мать так любила ездить в этот старинный храм с колоссальными статуями Будды, молчаливыми монахами, бритыми и бронзоголовыми, с тоненькой черной косичкой на затылке.
– И это передастся… моим детям?
– Бог миловал. Вы-то здоровы! – улыбнулся Переверзев. – А восточная медицина, восточные болезни… Вашим предкам более тысячи лет… Они могли подхватить их и в Древнем внутреннем Китае. И в бывшей Хазарии… Они могли быть у народов, которые давно вымерли! Мы не знаем их имена, ибо они были поглощены Великим Моголом.
Он, Иван Дмитриевич, давно уже «болел» Востоком. Поэтому его глаза сейчас сияли – они были туманны и чуть косили… Переверзев понюхал щепотку гашиша на тонко свернутой белой бумаге и заговорил с еще большим воодушевлением:
– Вот – смерть! – Он показал на толстостенную стеклянную банку с гашишем. – Но на Востоке его употребляет каждый третий, старики – особенно. И доживают порой до ста лет. А для Европы – это неминуемая и быстрая деградация. Смерть за два-три года… А в Древнем Китае… И во времена вашего великого предка… Без наркотика – пусть он называется опиум, гашиш, нас, бура, настойка мака или пыльца конопли – не обходилось
– Но вы ведь тоже чуть не умерли? Так рассказывала мне мама.
Переверзев мгновенно изменился в лице. Даже чуть не прослезился.
– Ваша матушка – святая женщина! Ума, души, кротости голубиной. Может, это и бывает только от смешанного брака двух древних родов… Смешно! Оба – восточный и западный – рода вышли из жрецов и наверняка уйдут через тысячу с лишним лет снова в жрецы.
– Как дядя Арсений?
– Да-да, – быстро проговорил Переверзев. – Ведь именно ваша матушка, когда смерть моя была неминуема, бросила дом, вас, девочек, почти грудничков, и повезла меня в дацан к ламе. К Арсению, вашему дяде. И шесть недель не отходила от меня… Потом ваша матушка вернулась домой, а я еще два года жил в дацане и исполнял все, чему учил меня ваш дядя. – Он вдруг нахмурился, стал серьезным. Откашлялся, выплюнул черную мокроту в специальный широкогорлый флакон. – Я должен жить, чтобы принять ваших детей. И детей ваших сестер. Я должен проследить, хотя бы первые восемь – одиннадцать лет, пока не сформируется их организм…
Переверзев смотрел на Аню серьезно, спокойно. Но как-то отрешенно. Словно знал, какие беды, крушения, болезни и поломанные надежды ожидают эту девочку совсем скоро… Что сам мир, в котором она родилась и живет так счастливо и естественно, уже поехал, сдвинулся, потек, как песок из-под фундамента, который рухнет – и подомнет их, подхваченных гигантским, бесчеловечным, железным, скрежещущим девятым валом.
И полетит в пропасть, в неизвестность, унося судьбу не только этого полуребенка, но и его, старого врача, который станет вдруг бессильным без медикаментов, инвентаря, сестер и санитарок… А главное, без вдруг потерянного знания – зачем нужно обязательно спасать этих людей: в форме и в штатском, мужчин и женщин, стариков и детей? Зачем обрекать их на жизнь, где воцарятся бесчеловечные и звериные души?
Они с Анечкой окажутся лишь двумя из миллионов и миллионов – так светло и спокойно, в рождественских нарядах, встретивших первые годы народившегося, безжалостного, взбесившегося XX века. Каждый из них двоих будет спасаться по-своему. Но оба – с достоинством и… и все равно – с рождественской верой!
«Господи! Сын Божий! Помилуй мя, грешного!..»
С молитвой и мужеством!..
Анна Георгиевна недоумевала, почему ее еще не вернули в ту сиротскую келью. В ту жизнь, к которой она, наверно, даже привыкла. Считала последней из всех выпавших на ее судьбу жизненных пертурбаций…
Правда, это было уже то, что следует ЗА жизнью. Там у нее, казалось бы, уже нет ни собственной индивидуальности, ни своей воли, ни даже четкого – хотя бы в зеркале – изображения. Во всяком случае, она нигде, даже в тазу с водой, в котором иногда мылась, приводила в порядок волосы и ноги, не могла поймать своего отражения. Пусть нечеткого, случайного…
Анна Георгиевна отчетливо помнила то утро, когда она вслух произнесла (конечно, ни на что не надеясь): «Святитель Николай… Крестный мой! Дорогой Николай-угодник, прошу тебя, дай мне увидеть сыновей! Близких своих. Им плохо! Они погибают! Им нужна моя помощь!»