Белые волки Перуна

Шведов Сергей Владимирович

Тивунам и приказным Изяслав учинил немедленный спрос, но не нашёл, при всём старании, в их работе больших оплошек. Похоже, что Твердислав Гавран, жёсткой рукой правивший в Плеши последние полтора года, не оставлял своим вниманием и земли малого Вячеслава. Вроде бы благодарность должен был испытывать к Белому Волку киевский боярин за радение своей семье, ан нет - ничего, кроме досады, не почувствовал Изяслав. Застила разум обида, не изжитая за прошедшие годы. Другое дело, что даже в сильном гневе научился Изяслав светлеть ликом, если в этом имелась потребность. На того же упрямого новгородца Тырю был у него давний и острый зуб, однако же сдержал себя, обнял за

плечи как младшего брата и поблагодарил за верную службу своему сыну Вячеславу. Тыря, простая душа, расплылся в ответной улыбке и от имени Вячеславовой дружины приветствовал боярина Изяслава на плешанской земле и сыновом подворье.

Изяслав, как заведено обычаем, плеснул из чарки по четырём углам и выпил. А уж потом заметил, как пристально следили за ним плешанские мечники - не забыл ли, приняв новую веру, дединых обычаев. И, видимо, вполне остались довольны боярином Изяславом.

По второму разу выпили за гостя, боярина Басалая, а уж потом пустили братину по кругу за дружинников Изяславовых, Басалаевых, Будимировых и Вячеславовых. Отпил из той братины и Вячеслав, который сидел ошую от отца. Так уж заведено обычаем: если есть под рукой дружина - значит боярин. Медовая брага Вячеславу не понравилась, он долго морщился, но уже то хорошо, что не сплюнул, подтвердив тем самым, что добрый воевода растёт в Ставровом роду.

Сидели недолго, боярин Изяслав, сославшись на усталость, сошёл от стола, да и прибывшие мечники с ним согласились - шутка сказать, отмахали от Полоцка до Плеши, спины не разгибая. Басалай тоже решил отправиться на боковую, но Изяслав его придержал:

– О тайном наказе Владимира, не хочешь ли узнать, боярин?

Басалай осоловелыми глазами уставился на зятя:

– До утра, что ли, подождать нельзя.

– Дело ночное, - усмехнулся Изяслав.

– Что еще за дело?

– Идолов видел на вершине холма?
– прищурился Изяслав.
– В эту ночь мы должны их посечь и сбросить в воду. А после пройтись по округе, тряся Перуновы схроны.

– А Мечислав?

– Мечиславу о наших делах знать не обязательно. Ему здесь воеводствовать. Вот мы и сделаем за него грязную работу. А на холме чернецы храм построят истинному Богу. Понял, боярин Басалай? Сей подвиг во славу христовой веры зачтётся нам не только на земле, но и на небе.

Не то чтобы Басалай был против, но определённые сомнения испытывал - ну как взбунтуется Плешь да встанет на защиту своих идолов?

– Против сотни мечников не очень-то побунтуешь. Вспомни, боярин, как князь Владимир поступил в Киеве - за одну ночь пожёг и посёк всех идолов, а по утру и восхотели бы киевляне защитить своих богов да некого уже. Потому и зову я тебя на ночное дело, чтобы избежать лишних полохов на Плеши.

– А Перуновы капища зачем зорить по чащобам?
– засомневался Басалай.
– Какая нам с тобой корысть, разве что нарвёмся на самострел или угодим в западню.

– Ты знаешь, сколько серебра и злата Волки огребли в Вельнясовом горде на ятвяжских землях? В трёх ладьях едва добро уместилось, как мне сказал Доброга. И всё это золото распихали по схронам в округе. Здесь, на плешанских землях, хранятся главные сокровища Перуна. В киевском-то капище не нашли ничего. Не так глуп был Вадим, чтобы прятать свои богатства под боком у князя. А Плешь место тихое, да и воевода Ладомир держал всю округу в кулаке.

– Так может, уже вывезли всё?
– жадно сверкнул глазами Басалай.

– Куда вывезли-то? Ладомир и своего добра не взял половину. А тут золото копилось веками, его не поднять и сотни ладей.

На

сотню ладей чужого добра Басалай не рассчитывал - одной бы ему хватило за глаза, да и прилгнул Изяслав, наверное, для красного словца. Но про сокровища Перуна боярин и прежде слышал немало и, пораскинув мозгами, пришёл к выводу, что Изяслав, скорее всего, прав - где им ещё быть, как ни в этом глухом углу?

– Малым числом пойдём - мечников двадцать. Выбери самых верных и в новой вере твёрдых, чтобы рука не дрогнула на поганых идолищ.

Сторожа хоть и почесали затылки, но и причин не выпускать из города беспокойного боярина тоже не было. А мечники Изяславовы и Басалаевы только посмеивались на недоумённые вопросы.

Ночь выдалась лунной, так что не пришлось зажигать факелы. Идолы были видны издалека, освещаемые снизу кострами, которые возжигали для них каждую ночь Перуновы ближники.

На холм полезли сразу с четырёх сторон и внезапно обрушились на полусонных огневщиков. Пятеро смердов только всхлипнули глотками, по которым прошлись ножи.

– Руби, - протянул Изяслав валявшуюся подле костров секиру Доброге.

Тот хмыкнул в усы, но перечить не стал. Удар пришёлся наискосок по деревянному подолу богини Макоши. Богиня покачнулась, но устояла.

– Волхвы, - дёрнул Басалай за руку Изяслава, который другой секирой уже нацелился ударить по Перуновым ногам.

Три старца в белом вышли из-под навеса и неслышной поступью направились прямо к Изяславу. Не шли они, а словно плыли над холмом. Изяслав почувствовал беспокойство и оглянулся - Басалай в страхе пятился назад, а Доброга так и застыл с секирой в руках подле Макоши, не в силах повторить удара. Изяславу тоже тяжесть сковала члены, мелькнула даже в голове дикая мысль - а не одеревенеет ли он сейчас волею волхвов на веки вечные? Зеницы старца Гула буквально вцарапывались в Изяславовы мозги, сковывая их ледяным холодом. Закричал боярин, кажется, от ужаса, а уж этот крик вывел его из оцепенения, и поднятая на бога секира обрушилась прямо на ненавистные и пугающие глаза старого волхва. Долго рубил Изяслав той секирой, себя не помня, пока не услышал вдруг полный ужаса голос Басалая:

– Хватит, хватит.

Тогда уж и разглядел он лежащих у ног порубленных волхвов, на которых одежда из белой превратилась в красную. Изяслав отбросил прочь липкую от крови секиру и крикнул мечникам:

– Рубите идолов поганых!

Доброга, наконец, опомнился и ударил по Макошиному подолу во второй раз. А потом уже все мечники пошли рубить в очередь. Изяслав проследил самолично, чтобы никто не уклонился от этой чести. А когда рухнули на земь проклятые идолы, боярин почувствовал сильное облегчение, словно снял вдруг кто-то огромный камень с его души, и обрадовался лёгкости безмерно, как ободряющему знаку, пришедшему с неба. А все прочие словно опьянели от счастья и покатили идолов с холма, пиная ногами. Да так и закалили в реку, смеясь и ликуя. Мелькнул перед глазами Изяслава деревянный лик Макоши и затерялся где-то в темноте.

– Ну вот и всё, - сказал он с облегчением.

– Ты кровь-то смыл бы с лица, боярин, - негромко посоветовал ему Басалай.
– Больно уж страшен.

Тут только почувствовал Изяслав и на руках и на теле чужую кровь, которая, засыхая, стягивала кожу. От брезгливости, наверное, он окунулся в воду, не снимая одежду.

– Боярин, - окликнул Изяслава Доброга, - мы тут ещё двух печальников Перуновых поймали - рубить им головы или как?

– Или как, - Изяслав полез из воды, вытирая ладонью мокрое лицо.- Они нас проводят к Перуновым капищам.