Белые птицы детства
Шрифт:
— Я не хочу.
— Ну молодец. Тогда держи вожжи, а я пока закурю.
Вроде бы ничего не переменилось от того, что вожжи перешли в изумлённо-обрадованные руки Серёжи, а Муха и Лысуха сразу почувствовали это и начали «баловать». Вначале Муха, более молодая и озорная, потянулась за листьями, а потом и Лысуха сбилась с дороги. Серёжа изо всех сил натягивает правую вожжу, но Лысуха закусила мундштук уздечки и делает вид, что ничего не чувствует. Колёса повозки запрыгали по камням так, что Серёже пришлось вцепиться в стойку, чтобы не свалиться с подушки, на которой они с дядей Федей, подстелив старый ватник, сидели. И только тогда дядя Федя вроде бы заметил беспорядок, бессовестную
— Лысуха! Ну баловать-то!
И Лысуха, взмахнув седым хвостом, потянула на дорогу, а когда Муха не захотела послушать её и всё хватала мокрыми губами черёмуховые листья, куснула её за шею.
— Ну-у, ты чего?! — рассердился Серёжа на Лысуху.
— Она тихонько, — успокоил дядя Федя Серёжу, — для порядка.
И снова поскрипывают колёса, выдавливая из втулок чёрный тяжёлый солидол, и всё выше поднимается дорога, и всё плотнее смыкаются над ней кроны огромных деревьев.
— Далеко ещё, дядя Федя? — спрашивает Серёжа.
— Что, устал уже? — смеётся дядя Федя и смотрит на Серёжу с лукавым прищуром.
— Нет... Только я хочу немного пешком пройти, можно?
— А почему нельзя. Ступай.
Дядя Федя останавливает лошадей, Серёжа прыгает на землю и невольно приседает, так устали у него ноги всё время сидеть на повозке. Тоненькие уколы разбегаются по икрам, и вначале Серёжа прихрамывает, едва поспевая за повозкой. Но вскоре всё это проходит, он легко обгоняет лошадей, забегает в лес, прыгает через упавшие деревья, вскрикивая от счастья и восторга. Иногда он затихает и внимательно слушает, как светло и чисто поют невидимые птахи, как медленно шуршат падающие листья и разносится по лесу стук кованых копыт Мухи и Лысухи. С каким-то особенным восторгом он видит светло-синие столбы света, падающие на землю сквозь отверстия в крышах деревьев, лианы, оплетающие мощные стволы лип и грабов, поляны папоротника. В одном месте он набредает на неглубокий овраг, промытый в лесу вешними и дождевыми ручьями, и долго пробирается по нему, воображая себя разведчиком. Овраг заканчивается узким тупиком, заваленным ветками и молодыми деревцами. Здесь Серёжа останавливается и долго ждёт, пока наконец до него доносятся звуки скрипящих колёс и отфыркивающихся лошадей. И он уже совсем собирается выбраться из оврага и бежать на дорогу, когда вдруг замечает какой-то странный блеск между наваленных ветвей. Серёжа осторожно приближается, поднимает одну ветку, другую и видит под ними металлическую бочку с заржавленными ободами. Несколько секунд он в полном недоумении смотрит на свою находку, а потом громко кричит:
— Дядя Федя! Дядя Федя, я бочку нашёл!
Ещё несколько раз скрипнули колёса — и всё стихло.
— Что там у тебя? — громко окликает дядя Федя, и даже по голосу Серёжа догадывается, что он опять достаёт кисет.
— Тут бочка, дядя Федя, — кричит Серёжа, — под ветками.
И вдруг, совершенно неожиданно, с дороги доносится резкий, почти незнакомый Серёже голос, который заставляет его вздрогнуть и невольно отступить от бочки:
— Стой! К бочке не подходи! Стой на месте!
И Серёжа слышит, как бежит дядя Федя, бросив на дороге лошадей и повозку.
— Ничего не трогай и не шевелись! — ещё раз издалека предупреждает дядя Федя.
Затаив дыхание, Серёжа смотрит, как осторожно, тщательно осматривая каждую веточку и зачем-то разгребая листья, дядя Федя крадётся к бочке. Ведёт себя дядя Федя, по представлению Серёжи, странно, и ему становится не по
— Чего ты, дядь Федя?
— Т-с-с, — машет на него дядька, осторожно поднимая наваленные ветки...
Через пять минут дядя Федя садится на край овражка и облегчённо отдувается, разворачивая кисет и серьёзно поглядывая на бочку.
— Ф-фу, парень, напугал же ты меня, — укоризненно говорит он Серёже.
— Почему? — не понял Серёжа. — Я же сразу видел, что это бочка, и тебе кричал...
— Кричал, кричал, — ворчит дядя Федя, — а ты знаешь, сколько у нас таких вот любопытных ребятишек после войны погибло?
— Как... после войны?
— А так. Найдут в лесу какую-нибудь штуковину, наподобие этой вот бочки,— и готово. В прошлом году Лёшка Котенко на мине подорвался... Так-то вот, брат.
— На мине? — Серёжа ошеломлён.— Да ведь война давно кончилась...
— Десять лет, Серёжа, не так уж это и давно. Так что всякие там штуковины, которых по нашим лесам еще много ржавеет, не трогай им под каким видом. Договорились?
— Договорились, — задумчиво отвечает Серёжа.
И катится дальше повозка, поскрипывая разбитыми втулками, давя мелкие камешки металлическими шинами. Уже давно проехали домик лесника, глубокие пещеры в горе, про которые дядя Федя сказал, что в них ещё до революции погибло много цыган. Они там устроились ночевать, а ночью пещера обвалилась, и всех задавило камнями. И Серёжа теперь думает, что не стоит особенно доверять пещерам и разным железным штукам в лесу. И ещё он думает о тайге и горах, которые начинаются сразу за Озёрными Ключами, вспоминает бесконечно длинную дорогу, по которой они с Васькой ходили смотреть чудище в Гнилой протоке. Серёже кажется, что было всё это очень и очень давно, с каким-то малознакомым малышом, так и не сумевшим поймать бурундука — маленького и ловкого зверька.
— Дядя Федя, а у вас бурундуки есть? Они такие маленькие и с белыми полосками на спине.
— Бурундуки? — Дядя Федя припоминает: — Нет, такие у нас не водятся.
— А белки?
— О-о, — улыбается дядя Федя, — такого добра сколько хочешь. Правда, им тоже досталось в войну, но теперь их опять много. Да вот на деляну приедем, сам увидишь.
— Как им досталось, дядя Федя? — не понял Серёжа.
— Как? Да обыкновенно. Пальба кругом, взрывы, вот и согнали зверька с родных мест. А то и в котёл добывали, когда трудно приходилось. Мясо сладковатое, непривычное, но есть можно.
— Ты тоже ел? — удивляется Серёжа и недоверчиво смотрит на дядьку.
— Голод не тётка, Серёжа, — усмехается дядька, — это праздник был, когда белка дуром попадалась. А так всё больше корешками пробавлялись, да и корой не брезговали.
— Дядя Федя! — Голос у Серёжи напрягается. — Расскажи, как ты в партизанах был.
— В партизанах?.. А так вот и был, Серёжа, по этим вот лесам от карателей бегал, в тех пещерах хоронился. Тут и дочек потеряли...
Дядя Федя умолкает, потом дёргает вожжи и сердито кричит на лошадей.
— Как потеряли? Совсем?..
— Совсем, Серёжа, совсем...
— Расскажи, дядя Федя.
— Да неинтересно всё это, Серёжа.
— Расскажи, пожалуйста, дядя Федя, расскажи. — Серёжа умоляюще смотрит на дядьку, и он не в силах отказать ему.
— Хорошо. Только слухай внимательно и не перебивай, — предупреждает дядя Федя, и в руках у него опять появляется кисет.
— Я не буду, — обещает Серёжа, и мурашки от нетерпеливого ожидания бегут по его спине.
А солнце уже высоко над горами и лесом, с каждой минутой всё сильнее раскаляется и бьёт в Серёжины глаза нестерпимо яркими лучами.