Белые птицы детства
Шрифт:
— Ничего не знала, — краснеет Настька и сердито смотрит на Серёжу.
— Почему же две каральки взяла? — не успокаивается он.
— Почему, почему... Взяла — вот и всё.
Белым-бело, как в сказке, а посреди этого сказочного пространства горит небольшой костёр, и ровный столб дыма поднимается между стволами громадных деревьев высоко в небо. Хорошо слышно, как от жара шипит и плавится снег, скатываясь мутными ручейками на дно кострища. Сухие еловые ветки от резкого
— На, — протягивает каральку Настька, — она ещё тёплая.
Серёжа берёт каральку, с удивлением ощущая, что она и в самом деле тёплая, хранящая в себе хрусткий жар русской печи, и с недоумением смотрит на Настьку.
— Я их хорошо-хорошо завернула, — объясняет Настька, — и положила вот сюда, под куртку...
Каралька вкусная. Серёжа ест, но и про костёр не забывает, подбрасывает сухие ветки, отгребает комки обвалившегося снега, на солнышко посматривает. Впрочем, до вечера ещё далеко, ещё можно сидеть и сидеть у костра, подстерегая малейшее движение в тайге: там с еловой лапы снег обвалился, там не выдержал мороза и лопнул пихтовый сучок, а то и высохшая кора по стволу прошуршала.
— Ты кем будешь, когда вырастешь? — вдруг спрашивает Настька.
Серёжа не ожидал такого вопроса и немного растерялся, но в ту же минуту его мысленному взгляду уже виделось огромное море с сине-свинцовыми волнами. Волны такие большие, что белый корабль между ними кажется игрушечным, но это настоящий, большой корабль, и он смело взлетает на самую вершину самой большой волны, и тогда с её палубы Серёжа видит далеко вперёд, до самого берега. Там, на берегу, собрались люди, они с тревогой смотрят на корабль, который то пропадает в водяных распадках, то вновь появляется на самом гребне волны, и среди этих взволнованных людей Серёжа успевает разглядеть Настьку...
— Не знаю, — говорит Серёжа, — может быть, шофёром буду.
Это его вторая мечта. Вот он мчится по грейдеру из Малышевки в Хабаровск. Весна. Всюду лужи, и вода длинными фонтанами летит из-под колёс грузовика, в кузове которого стоят и держатся за кабину перепуганные Васька Хрущёв, Колька Корнилов, Петька Паньшин и кто-то ещё — много. Летит и летит по грейдеру его машина, и вдруг за поворотом стоят и голосуют несколько человек. Серёжа изо всех сил жмёт на педаль тормоза и видит, как первой подбегает к машине Настька Лукина...
— А я людей хочу лечить, — признаётся Настька и из-под узких тёмных бровей насторожённо смотрит на Серёжу.
— Ну, это когда ещё будет, — вздыхает Серёжа, — ещё вон сколько
— Сколько ходить? Если этот год откинуть, то и остаётся всего ничего — пять лет.
— Через пять лет никто уже болеть не будет. Скоро придумают такое лекарство, что таблетку выпил и сразу же выздоровел, хоть какой больной ты раньше был... Только лучше бы их раньше придумали, — хмурится Серёжа.
В это время над их головами раздаётся неожиданно звучный крик: «Чиль, чиль, чи-иль». На самой вершине высокой стройной ели сидит серовато-голубая птица с длинным ступенчатым хвостом и чёрной шапочкой на голове. Склоняя хорошенькую головку и нервно вздёргивая хвост, птица пуще прежнего заходится в крике.
— Ну вот, теперь на весь лес растрезвонит,— покосился на сороку Серёжа, — что мы здесь сидим. Может быть, пойдём?
— Давай ещё минуточку посидим, — просит Настька, — здесь так хорошо, только спина немного мёрзнет.
— А вот у охотников никогда не мёрзнет, хоть они и всю ночь у костра просидят, — говорит Серёжа.
— Они что, каменные? — чуть заметно улыбается Настька.
— Почему? Обыкновенные. Только за спиной у них натягивается белое полотно, как экран в клубе. Тепло от этого экрана отражается и спину греет.
— Ты откуда знаешь? — не очень-то поверила ему Настька.
— Деда рассказывал.
Настька долю молчит, а потом тихо спрашивает:
— А ты к отцу не уедешь?
— Он всё время зовёт,— вздыхает Серёжа, — да я не хочу. Ведь надо кому то деду с бабушкой помогать. Пусть с ним Вера живёт.
Настька переводит дыхание и решительно командует:
— А теперь пошли!
И они выходят из леса, сумеречно и таинственно оставшегося жить у них за спиной. Перед ними широкий распадок, пересечённый белой рекой, на стылом берегу которой стоят тёмные бревенчатые дома Озёрных Ключей. Высокие трубы домов дышат голубыми дымами, встающими над селом, и лишь над леспромхозовской котельной стелется густой чёрный дым — котельную топят углем.
Белые снега затопили распадок, тайгу и сопки, весь мир, кажется, покрыт белым пуховым одеялом, по которому густо прошиты тёмные строчки следов. Они стоят у самого выхода из леса, соединённые с селом двумя параллельными полосками блистающей под солнцем лыжни. Сейчас им предстоит вместе пересечь луговину и ступить на улицу села, в котором родились и подросли они, ровесники победного лета 1945 года.
— Хочешь, иди вперёд, — предлагает Серёжа.
И две маленькие фигурки оторвались от огромного леса и медленно двинулись к селу. А солнце светило им, снега сверкали и переливались огненными блёстками для них, и над всем миром стояла тишина, из которой рождались удивительные звуки Жизни.