Белые мыши
Шрифт:
– Мне нужно вернуться в ателье. Прости.
Если Биби так и будет спрашивать, что со мной неладно, боюсь, я ей все расскажу. По окончании работы я, как и обещал, еду к ней в отель, медленно заползаю в указанный мне девушкой из регистратуры по-церковному тихий угол. Меня тревожит, что Биби могла договориться также и о встрече с Луизой. Дыхание мое выравнивается, лишь когда я убеждаюсь, что в баре – только Биби и официантка. Биби с колодой карт в руках сидит за столиком. Официантку предсказание судьбы по картам не интересует, поэтому Биби решает заняться мной. Я говорю, что, по-моему, предсказать
– Не сейчас, ладно?
– Конечно. Скажи, как захочешь. – Она тасует колоду, роняет ее на стол. – Я договорилась с твоей сестрой.
– Что?
– Вечером мы с ней сходим куда-нибудь.
Кладу ладони на стол, разглядываю их.
– Ты хочешь сказать, что тебе нужно работать? – спрашивает Биби.
– Именно. – Я вообще-то еще не придумал, как отпереться, но лучшей причины не найти.
– Кончай дурить, Джейми. Ты выглядишь просто жутко.
– Теперь уж недолго. Еще десять дней.
Я даже принимаю импровизированное решение притащить с собой Биби на ужин с Осано. Вроде как: ужин с Осано – это такой ритуал, который я никак не могу нарушить. Я уже дошел до того, что, стоит мне остаться с Биби наедине, у меня начинают трястись руки. Мы с ней целуемся, но совершенно невинно: с того дня, как она заняла номер в отеле, я ни разу не попытался затащить ее в постель. И теперь, за время, оставшееся до нашей встречи с Осано во дворике напротив магазина Версаче, не пытаюсь тоже.
До сей поры я вел жизнь по большей части не преступную. Правда, один раз маме пришлось вызволять меня из полицейского участка – после того как я уничтожил чужую лодку. Я стыдился содеянного. Лодка была старая, развалившаяся, никакая починка ее бы уже не спасла, и мы с друзьями летней ночью сожгли ее на пляже, потому что напились, слушали музыку и разводить настоящий костер нам было лень. Я могу найти оправдания нашему поступку, но знаю, что всем этим оправданиям грош цена, потому что я не способен вообразить, что почувствовал тогда владелец лодки или какие он на нее имел виды. То происшествие стало многообещающим началом, моим вступлением в свихнувшийся мир. Мне тогда было пятнадцать, мы с Луизой уже успели согрешить, и не один раз. А когда мы завязали с этим, я словно забыл обо всем. Не подавил свои мысли в том смысле, какой вкладывает в это слово психология, но забросил их куда подальше и там оставил. Сожжение лодки внушало мне больший стыд, потому что содеянное мной и Луизой вовсе не составляло многообещающего начала чего бы то ни было. Оно не было ни исходным пунктом, ни многозначащим поступком – просто мертвой точкой мира, который напрочь лишился смысла. Вот я и относился к этому, как к части моего прошлого, смутно памятному, прерванному эксперименту, оставленному позади – что было, то было, а теперь и нет ничего. Мысли эти сжимают мне голову, как тиски, лезут в нее через лобные доли, давят на затылок. И за ужином мне приходится мучительно бороться с ними, загонять их назад, прежде чем я обретаю способность беседовать на какую бы то ни было тему.
Хорошо еще, что Осано хочется разузнать как можно больше о нью-йоркской Неделе моды. Я задаю Биби вопросы о шоу, про которое читал в газетах, – о показе коллекции испанского дизайнера по имени Мигель Адровер. Фотографии изображали джеллаба – исламского пошиба свободные рубахи и кафтаны.
Временами кажется, что Осано полностью поглощен едой. Расправляясь с ней, он покряхтывает, как будто разжевывать запеченный козий сыр такое уж нелегкое дело. Однако когда Биби принимается описывать наряды, он отрывает взгляд от тарелки.
– Джеллаба? Ты думаешь, мои клиентки согласятся укрыть себя с головы до ног? Да на это даже мусульманки не пойдут.
– Одежда была прекрасная, и балахоны лишь подчеркивали это, – ну, как бы отзвук общего настроения. Там был и трикотаж, знаешь, такие костюмы, чтобы только тело прикрыть. Но ткань балахонов – это нечто фантастическое.
– Ну и ничего из этого не выйдет.
Я иногда думаю, что Осано угробил пьянством все до единой клетки своего мозга.
– Брось, Джанни, – говорю я. – Разве это не похоже на кое-какие твои модели семидесятых?
– Думаешь, я оказал на него влияние?
Я едва не давлюсь куском: впервые за последние четыре дня у меня появляется что-то вроде желания засмеяться. Однако я ухитряюсь подтвердить сказанное Осано простым пожатием плеч.
– У нас, – говорю, – тоже много ниспадающих складками платьев в стиле «ампир», они отлично выглядят.
Я улыбаюсь Осано, стараясь заставить его наконец задуматься. В общем-то, я сказал правду. Платья нашей коллекции выглядят замечательно – те, что похуже, мы отбросили, сосредоточась на самых лучших. Я говорю:
– Допустим, мы соединим этот греческий стиль с другими ниспадающими одеждами из твоих коллекций семидесятых годов?
Осано качает головой. Все-таки он тугодум. Даже Биби, улыбающейся ему бодрой американской улыбкой, не удается пробудить в нем никакого воодушевления.
– Слишком поздно.
До показа осталось десять дней. Я это знаю не хуже его.
– Слишком поздно для Милана, Джанни, не для Парижа. Получится именно то, что нужно. Где состоятся показы, пока не сообщалось, но все знают – в Институте арабского мира. Если ты выставишь сейчас одежду в арабском стиле, это внушит людям мысль, что у тебя появился серьезный новый подход.
Ну, наконец-то – Осано кивает.
– Это неплохо.
– Так что, попробуем?
– Не знаю. Но что неплохо, то неплохо. Я сегодня опять встречаюсь с этой денежной публикой, и по крайней мере у меня будет что им сказать. Глядишь, и загорятся, – он пережевывает еду. – Вот только арабы… Разве Джордж Буш не бомбил их на прошлой неделе?
– Бомбил. Однако популярности ему это не принесло. Может быть, сейчас самое время обарабиться.
Англичане их тоже бомбили: покупая каждый день по три-четыре газеты, я волей-неволей в курсе последних новостей.
Теперь мы все улыбаемся. Я смотрю на Биби, на ее кошачью ухмылочку, на большие голубые глаза и фантастически густые волосы. Я вовсе не намерен делать из нее святую – втаскивать Биби на пьедестал всего лишь потому, что я в Италии и мне достаточно обернуться, чтобы узреть очередную мадонну, я никакого желания не испытываю. Она не лишена недостатков: курит весь ужин, даже втыкает бычок в остатки своего «равиоли». Но одного у нее не отнимешь: Биби хочется, чтобы все шло хорошо, она старается помочь этому своим энтузиазмом. И она не какой-нибудь подонок, спящий с собственной сестрой.