"Белые линии"
Шрифт:
— Ночью она придет после представления домой, уставшая, обессилевшая, и найдет тебя в постели. Как ты считаешь, что она сделает? Приляжет.
Данеш, удивленный и обрадованный ее словами, поцеловал Дагмар и с благодарностью прошептал ей на ухо:
— Умница!
Неблехова усмехнулась. Она не нуждалась в его оценках. Себя она знала.
— Иди-иди!
И тут вмешался Сганел:
— А эту штуку оставь здесь!
Он хотел было забрать у поэта браунинг, однако Данеш оказался проворнее. Он схватил оружие,
— Наоборот. Именно мне это сейчас и нужно, шеф... — проговорил он и нажал на спусковой крючок.
Они перепугались, Однако выстрела не последовало, только на конце ствола затрепетал крохотный огонек. Это была зажигалка. Данеш спокойно закурил сигарету, которую самовольно взял из сумочки Дагмар, и, сказав женщине:
— Заплати за коньяк! У меня ни гроша, — удалился.
Неблехова возмущенно бросила ему вслед:
— Мерзавец!
Певица Ева Моулисова действительно нервничала. Она сидела в гардеробной перед зеркалом в костюме средневековой французской шалуньи-кокотки, глубоко затягиваясь, курила крепкие сигареты и уже в сотый раз подправляла грим, подкрашивала губы и, волнуясь, скороговоркой повторяла текст.
Она смотрела в зеркало, и отчаяние охватывало ее. Нет, она уже немолода, ее кожа сереет и увядает, возле рта появляются морщинки, фигура теряет стройность... Короче говоря, от былой красоты почти ничего не осталось. А когда-то было достаточно ее улыбки и плавного покачивания стройных бедер, чтобы публика не дышала и сидела как зачарованная.
Теперь Ева вынуждена была электризовать публику глубиной и опытом своего искусства, силой своей души заставлять людей верить, что тело ее все еще красиво.
Ева знала это и поэтому очень нервничала.
Когда она увидела Данеша позади себя в зеркале, она резко обернулась и почти истерически взвизгнула:
— Кто тебя сюда пустил? Что тебе надо? Денег? Не дам. Ты меня уже достаточно обобрал. Так что тебе нужно?
— Ничего! Тебя!
Эта наглость ее взбесила.
— Катись отсюда! Убирайся, мерзавец!
Он картинно упал перед ней на колени:
— Мы ведь не можем вот так разойтись... Прости меня, Ева...
Она овладела собой, перестала на него кричать, хотя ее рука с сигаретой дрожала.
— Говорю тебе, убирайся... Я должна сосредоточиться, мне через минуту выходить на сцену... У нас с тобой все кончено... Уходи!
Она отвернулась от него опять к зеркалу и скорее делала вид, чем гримировалась на самом деле. Однако он остался стоять на коленях у ее ног и даже осмелился погладить ее бедро.
— Я всю ночь простоял под твоим окном, Ева...
Но это не тронуло ее. Без всякого сочувствия, холодно оттолкнула она его руку и сказала:
— Знаю. Что дальше?
Он вскочил, как будто его ударили.
— Ты знала?..
Она не поверила его страдальческому тону, поскольку знала его, и презрительно бросила:
— Шут! Комедиант!
Он не хотел сдаваться, снова упал на колени перед ней и прижался лицом к ее ногам.
— Неужели ты уже забыла, как мы были счастливы? Неужели забыла, как называла меня крошкой, как любила, ласкала меня?
Еще немного, и она погладила бы его по голове, так живы были воспоминания, которые он вызвал в ее душе своим тихим, жалобным голосом. Однако в последний момент Ева овладела собой и судорожно, чтобы удержать себя от этого, стиснула рукой зеркало.
— Главное, я не забыла, как ты меня за это отблагодарил... Я не забыла те взломанные ящики, украденные сберегательные книжки и деньги, на которые ты угощал друзей по кабакам и клубам... Я не забыла, как ты продал мой перстень, оставшийся после мамы, магнитофон, транзистор и шубу.
Оправдываться было бесполезно, он понял это и только сказал:
— Все тебе верну!
Ева Моулисова горько усмехнулась:
— Когда?
— Как только у меня выйдет книжка!
Она презрительно усмехнулась. Ей вдруг захотелось еще больше оскорбить его и унизить, и она расхохоталась:
— У тебя? Книжка? Ты же в жизни ничего не напишешь... Ты умеешь только трепаться... Ошеломлять людей и самого себя речами о великом искусстве... Разыгрывать из себя гениального проказника... А на самом деле ты всего лишь обычный кабацкий бездельник, лодырь... Ты хочешь изобразить из себя Вийона, но ты не перстень, ты ржавчина, а перстни только крадешь!
Он был удивлен ее страстным обвинением и промямлил:
— Ева... прошу тебя...
Выплеснув всю горечь, она устало спросила:
— Что тебе нужно?
Из репродуктора над дверью приглушенно прозвучал голос помощника режиссера:
— Пани Моулисова, пани Моулисова, пани Моулисова, на сцену!
Она поспешно встала. Однако Данеш схватил ее за руку, Не выпуская ее, он потребовал:
— Ключ!
Она вырвала руку, стараясь освободиться от него и поскорее уйти в зал, где ее ждали.
— Зачем?
Данеш ухватился за этот вопрос, как за новую надежду:
— Я не спал всю ночь... Мне нужно привести себя в порядок... Помыться... Побриться... И выспаться!
Однако этого ему не следовало говорить. Это последнее слово снова разбудило в Еве беса. Она взвизгнула:
— В моей постели? И опять с этой вульгарной, похотливой девкой? Никогда! — Она выбежала из гардеробной и хлопнула дверью.
Павел Данеш поднялся с колен, упал в ее кресло перед зеркалом и громко рассмеялся.