"Белые линии"

Шулиг Р.

Чадек с секунду колебался, затем быстро ответил:

— Дам! Когда решается вопрос о свободе и демократии, — продолжал инженер с пафосом, — никакая жертва не может быть чересчур большой. Собирайте своих людей и приезжайте на грузовой машине. Завтра, послезавтра, когда угодно. Я открою вам свои склады.

Кристек улыбнулся:

— Не бойтесь, здесь справиться с ними не составит большого труда. Кого мы имеем против себя в качестве боеспособной организованной силы? Несколько людишек из КНБ с пистолетами да двумя-тремя автоматами. Они тут же накладут в штаны, как только мы, старые бойцы, выйдем на улицу.

Чадек

уже был увлечен Кристеком, он уже верил в его командирскую решительность.

— Было бы весьма интересно узнать, что теперь делает их командир, пан надпоручик Блага? — ухмыльнулся он.

— Тот... — пренебрежительно махнул рукой Кристек и неожиданно запнулся: — А... а где ваша пани Инка? — Он огляделся, ища свой букет.

— Инка? Даже не знаю, — рассеянно ответил Чадек. — Я сейчас о ней не думаю, у меня другие заботы. Садитесь, пожалуйста, — пригласил он Кристека в мягкое кресло. — Мы должны хорошенько все продумать!

Инженер поспешил за бутылкой коньяка. В такие минуты это лучшее подкрепление для нервов. А они сейчас никак не должны их подвести!

Прозвучали последние слова «Интернационала», сопровождаемые ударами о мостовую ног тысяч людей, которые в далекой Праге уходили колоннами со Староместской площади.

Десятки голов, склоненных до этого момента к радиоприемнику, вновь поднялись. Помещение секретариата районного комитета КПЧ было переполнено людьми. Старый Свобода, Бланка, Карел Мутл, Кршиж, Кршижова, Земан, Бартик и многие другие функционеры и рядовые коммунисты собрались сюда в этот исключительно важный момент.

Говорили, перебивая один другого. Нервы, которые во время выступления Готвальда были напряжены до предела, немного успокоились, каждый стремился выговориться, высказать свое мнение, задать вопрос. В небольшом помещении поплыл сигаретный дым. Спустя минуту уже трудно было понять, кто с кем разговаривает и о чем, собственно, идет речь. Напрасно Кршиж стучал по столу кулаком и взывал:

— Спокойно, товарищи, спокойно! — Только через несколько минут ему удалось придать этому вулканическому бурлению какой-то определенный порядок. — Товарищи, здесь теперь находится революционный штаб, где прежде всего должны соблюдаться спокойствие и порядок. Вы слышали выступление товарища Готвальда. Слышали, что происходит в Праге. Происходящие сейчас в стране события — это дело не только Праги, Брно, Пльзеня и крупных заводов и фабрик. Это и наше дело, дело каждого честного гражданина нашей республики. Реакция не будет гнушаться ничем, чтобы уничтожить республику и вырвать власть из рук народа. В нашу партийную задачу входит немедленное создание дежурной службы. И днем и ночью по городу будут патрулировать группы из двух человек, в которые будут входить по одному сотруднику КНБ и одному члену нашей организации. Мы возьмем под контроль все важные предприятия...

Последние слова он договаривал в абсолютной тишине. Все смотрели на Кршижа и поражались, откуда у него вдруг взялась такая решительность и твердость. Они часто подшучивали над ним, когда он вот так же распалялся на собраниях, начинал говорить возбужденно и сбивчиво. Но теперь его слова звучали по-иному. Коммунисты молча признавали его опыт и авторитет.

Первым после Кршижа заговорил Мутл:

— А кто даст нам оружие, Богоуш?

— Не беспокойся, — махнул рукой Кршиж. — Партия даст нам оружие,

когда это станет необходимым. И потом, работая на заводе Чадека, вы практически всегда имеете его под рукой. Должен вас предупредить: вы должны тщательно охранять его, даже если вам и покажется, что здесь абсолютный покой и ничего не может произойти. Не исключайте того, что в определенный момент на нас могут напасть с тыла. Бдительность и осторожность — таков сейчас закон для каждого коммуниста!

Кто бы мог быть этим самым врагом, опасным и коварным, о котором предупреждает Кршиж? Здесь? Ведь в городке все знают друг друга! Здесь о людях почти все известно, и каждая парочка, направляющаяся, скажем, в лес, непременно будет замечена чьим-нибудь недремлющим оком, а каждый новый шкаф, привезенный в квартиру, обязательно станет предметом обсуждений. Старая сельская привычка... И опять Кршижу пришлось долго кричать, чтобы успокоить людей, начавших бурный обмен мнениями теперь уже по поводу оружия.

Только Бланка молчала. Но девушка чувствовала, что наступил действительно большой день, историческая, неповторимая минута, чрезвычайно серьезная и торжественная. От волнения у нее даже дух перехватывало. Ей хотелось плакать от счастья, как и три года назад, когда она, держа в руке красный флажок, вместе с тетей встречала первые советские танки или когда из концентрационного лагеря вернулся ее отец. В тот день на перроне играли государственный гимн, а на флагштоке после долгих лет вновь взвился государственный флаг. Нечто подобное она переживала и сейчас.

Она так ушла в себя, что Земан вынужден был дважды ее окликнуть, и только после этого она заметила его. Он протиснулся к ней сквозь толпу спорящих, с которыми минуту назад сам жарко дискутировал.

— Я только хотел тебя спросить, — несмело выдавил из себя Земан, — не пошла бы ты патрулировать со мной в паре?

Намек был настолько прозрачен, что Бланка даже покраснела. Девушка отвела глаза, не зная в первый момент, что ответить, но потом решительно покачала головой:

— Не сердись, Гонза! Я пойду с Карелом! Знаешь, после того бала я с ним дружу...

Земан понял, что в ту ночь, когда впервые встретился с Благой, он проиграл все. В том числе и свою любовь.

— Тогда прости, — с трудом проговорил он и быстро исчез в толпе, чтобы никто не заметил его обидного поражения.

Но от внимания Карела Мутла его робкая попытка не ускользнула.

Уже несколько часов в городке дежурили патрули. Они ходили по улицам, по площади, мимо фабрики. И казалось, что рез в городке идет по-старому: тот же ритм, тот же распорядок, те же привычки. Одно только было новым — красные флаги на воротах и на трубе завода Чадека.

Как раз перед этими воротами остановились Бланка и Карел Мутл с красными нарукавными повязками. И было им хорошо оттого, что они могли долгое время быть вместе, не скрываться от кого-то, не встречаться тайно. Сейчас они разговаривали на глазах у всех, глядя друг на друга влюбленными глазами, прохаживались вдоль забора. Вот только руки немного мерзли, но разве холод — помеха для влюбленных? Любовь хорошо должна греть, как поется в старых фабричных песнях. В городе было тихо, и они могли мечтать и забавлять себя приятными разговорами, на которые так горазды влюбленные. Они могли бы патрулировать вот так до самой смерти!