Белые цветы
Шрифт:
— Фазылджан Джангирович, не будем говорить об этом. В Казани я уже просила вас…
— Нет, нет! — заволновался он. — Я не могу молчать… Я понимаю теперь Меджнуна, думавшего только о своей Лейле… Я приехал не с пустыми намерениями, Гульшагида-ханум… Я готов сделать вам предложение…
Гульшагида тоже встала со скамьи, обхватила рукой столбик беседки.
— Я готов опуститься перед вами на колени!.. — вдруг сказал Янгура.
Он сделал резкое движение, кажется собираясь выполнить свое намерение. Над его головой густо закружились пчелы.
— Гульшагида-ханум, жду вашего приговора, — продолжал Янгура. — Умоляю… Мои чувства…,
Она молча вышла из беседки.
На реке показалась лодка — группа выздоравливающих
10
Как ни старался Юматша разгадать, кого упоминала покойная Дильбар в оставленной записке— ничего не смог достигнуть. Единственно кто помог бы ему, — это Диляфруз. Юматша несколько раз наведывался к ней в больницу, заводил разговор, но девушка ни за что не хотела сказать, кто скрыт под инициалом С.
— Нет, нет, пожалуйста, не просите об этом! — взволнованно отвечала она. — Не могу! Это выше моих сил.
Мансур по-прежнему оставался в стороне. Непонятное равнодушие овладело им. «Ну хорошо, — думал он, — узнаю, кто С., но что изменит это? Ведь Дильбар не воскресишь».
Юматша и горячился и сердился на друга. Он не мог понять Мансура. Этот человек как бы раздвоился: на работе — один Мансур, вне больницы — совсем другой. Мансур-хирург столько же смел, сколько и осторожен; в научных спорах он энергичен и принципиален. А вот Мансур-личность, Мансур-человек — загадка: крылья опущены, голова поникла. Что с ним? Какие мысли таит, какие желания — не разгадать!
— Пойми! — убеждал Юматша. — Возможно, именно этот С. и погубил Дильбар. Зло должно быть наказано.
Мансур упорно отмалчивался.
Абузар Гиреевич хорошо видел состояние Мансура. И как-то в упор спросил:
— Ты и к больным приходишь такой же мрачный?
— Я стараюсь выполнять свое дело добросовестно, — уклонился от прямого ответа Мансур. — Но что я могу поделать с собой? Куда бы ни пошел, всюду за мной следует моя черная тень.
— Черная тень? — переспросил отец. — А ты, дорогой мой, не думаешь, что эта твоя черная тень рождает черные мысли у больных? Помню, лет сорок пять назад я однажды пришел в больницу не побрившись, — настроения, видите ли, не было. Так покойный Казем-бек остановил меня в коридоре, вынул из портмоне пятиалтынный, сунул мне в руку: «Марш в парикмахерскую! Вы забыли о том, что вы врач!» До сих пор эта серебряная монета будто жжет мне ладонь. Но я не обиделся на великого Казем-бека, ибо он был тысячу раз прав.
Мансур, кажется, впервые прямо посмотрел в глаза отцу, и старый профессор понял, что сыну действительно очень тяжело. Он взял его за плечо, встряхнул:
— Проснись, друг мой! Люди иных профессий могут держать себя, как им захочется. Их редко кто попрекнет. Настроение — их личное дело. Но ты — врач… Врач прежде всего живет для других! Служение больному — это и есть главное содержание его жизни. Если у него случилось даже невыносимое горе, он все равно не имеет права раскисать. Он должен быть наделен великим самообладанием. Знаешь, за что я все-таки уважаю Николая Максимовича Любимова, хотя ему весьма свойственны некоторые человеческие слабости? — вдруг спросил Абузар Гиреевич, взглянув на портрет Любимова на стене. — За то, что он подлинный, самозабвенный артист! Был такой случай, правда, еще в годы его молодости, когда он играл на сцене легкомысленного Хлестакова. В тот памятный вечер, по единодушным отзывам, он играл Хлестакова прямо-таки потрясающе! Зрители хохотали, аплодировали. А сам он… в каждый антракт звонил мне по телефону и со слезами в голосе спрашивал о состоянии жены, — а жена лежала чуть ли не при смерти!.. Но для врача невысказанная
— Слушаю, отец.
— Ты знаешь, Мансур, я не люблю читать мораль. Сейчас это получилось помимо моей воли… Извини, — когда я слишком волнуюсь, могу наговорить лишнего. Старость, видимо, сказывается… Тяжел, тяжел наш труд, сын! Но есть ли труд прекраснее, человечнее?..
Возможно, именно этот разговор повлиял на Мансура. Во всяком случае, он как бы встряхнулся. На другой же день, перед вечером, направился в глухой переулок па берегу озера Кабан. Помня просьбу Диляфруз, он не пошел в дом к ней, стал ждать на улице. Но так и не дождался: Диляфруз или допоздна задержалась на работе, или была чем-то занята дома. Не дождался и в следующий вечер. Звонить девушке на работу — не хотел, она просто могла отказаться от свидания… И вот — неожиданно встретил Диляфруз в центре города. Она сама окликнула его:
— Здравствуйте, Мансур-абы! — и первая подала руку.
Мансур взволнованно поздоровался с девушкой, торопливо предложил ей пойти куда-нибудь, где меньше народу. Он и сам еще не знал, зачем это нужно ему. Так хотелось сердцу.
— Зайдемте в зоопарк, — не задумываясь предложила Диляфруз.
Вот уж нельзя назвать Казанский зоопарк безлюдным местом! Всюду народ. Целая толпа собралась перед вольером с павлинами. Невозможно было подойти близко, чтобы посмотреть на красивых, гордых птиц.
— Не вижу, ничего не вижу! — с огорчением повторяла Диляфруз.
Мансур, перебросив через плечо плащ, который держал в руках, сказал:
— Хотите, подниму вас?
Диляфруз, не думая, хорошо ли это для взрослой девушки, разрешила поднять себя, — устроилась, как маленькая, на плече у Мансура.
— Вот теперь вижу! Ой, какие красавцы! Какие красавцы! — не переставала восклицать она.
Потом они бродили по саду, пока не стемнело. Вечер выдался тихий, теплый. Птицы успокоились, засыпали в своих клетках. Лишь сова, дремавшая целый день, засверкала в темноте своими желтыми глазищами. Потемнела зеленая листва на деревьях. Только там, где горели электрические огни, листья отливали темно-зеленым глянцем. Никто уже не смотрел ни на зверей, ни на птиц. Люди прогуливались по аллеям, разговаривали о своих делах и заботах или веселились кто как мог. Но Диляфруз все еще жила впечатлениями дня. Оказалось, она очень любит яркие краски природы — причудливо окрашенные цветы, пестрое оперение птиц… Она хотела бы побывать в дальних южных странах, где обитают сказочно красивые птицы и качаются на высоких стеблях огромные цветы.
Около этой чистой, восторженной девушки Мансур словно забыл все свои тревоги и муки. Он оживился, охотно говорил, даже шутил.
Больше всего ему хотелось как-то облегчить горе девушки, потерявшей родную сестру — единственно близкого человека.
Они вышли из парка на городскую улицу. Незаметно поравнялись с домом, в котором жил зять Диляфруз. Из открытых освещенных окон лились на улицу веселые песни, музыка.
— У джизни сегодня свадьба, он женится, — с чувством неловкости объяснила Диляфруз.
— Свадьба? — удивился Мансур. — Ведь не прошло и трех месяцев, как этот человек потерял жену. Говорили, что он чуть не лишился ума от горя: все грозился зарезать доктора или покончить с собой…
— Некоторые мужчины довольно скоро забывают потерю любимой женщины, хотя первые дни страдают очень сильно, — с горечью сказала Диляфруз. — Наверно, так случилось и с моим джизни. Теперь я даже подозреваю, что он притворялся в своем горе. Ведь до сих пор даже надгробного камня не положил на могилу сестры… Мне детей очень жалко, Мансур-абы. Им, бедняжкам, теперь уже не видать хорошей жизни. Не зря говорят в народе: «И самая добрая мачеха каркает, как сердитая ворона». Была бы возможность, я сама бы вырастила детишек…