Белоснежка для босса

Он действительно считает, что прикосновение к его шраму заставит меня вдруг резко поменять свое мнение?..

Я чувствую под кончиками пальцев неровность его кожи, тёплую и живую, и понимаю, что он не двигается… хотя мог бы легко отстраниться.

Такое впечатление, что Батянин дает мне выбор, чтобы я могла отпрянуть по своей инициативе. Проявить истинное отношение к его внешности, так часто отталкивающей других.

В итоге я так и не отступаю. Только мягко роняю руку

вниз, скользнув напоследок пальцами по линии его глубокого рубца на щеке, а потом, глядя ему прямо в глаза, тихо говорю:

– Нет, Андрей Борисович. Ваш шрам всё равно меня не пугает.

Он натянуто, будто нехотя, спрашивает:

– Почему?

Я вздыхаю, чувствуя, что сердце колотится слишком громко.

– Потому что настоящего мужчину шрамы только украшают. А уродуют они только тех, у кого нет внутренней силы. Но это точно не про вас.

Он молча смотрит на меня ещё несколько секунд тяжёлым, почти осязаемым взглядом. А потом медленно произносит:

– Вы очень необычная женщина. Я это понял ещё тогда…

– Когда?
– я неосознанно перехожу на шепот.

– В тот день, когда мы с вами встретились.

– На парковке..?

Кажется, он собирался что-то ответить, но тут в коридоре раздаются шаги Яны, вышедшей из душа. И Батянин резко отстраняется от меня, во мгновение ока приняв невозмутимое выражение лица.

И, чуть покраснев, я тоже отворачиваюсь, отлично его понимая. Как-то неловко вести такие многозначительные разговоры в присутствии его дочери.

Когда Яна входит на кухню, я едва её узнаю. В моей блузке и юбке она выглядит иначе, будто стряхнула с себя всю усталость последних недель. Щёки чуть порозовели, пышные волосы взъерошены, придавая ей бодрый вид.

– Слушай, да на тебе это прямо как с картинки, - искренне говорю я.

Батянин поднимает на неё спокойный, как ни в чем ни бывало, взгляд и спрашивает:

– Готова?

– Готова, - уверенно отвечает Яна.

Они направляются к выходу, а я провожаю их до ворот. На крыльце коротко машу рукой. Потом закрываю дверь и, прежде чем щеколда опускается, не удерживаюсь и выглядываю в узкую щёлочку.

На улице Батянин помогает Яне сесть в машину, а потом, уже обойдя к водительской стороне, вдруг останавливается. Еле заметно качает головой и всего на одну секунду касается пальцами своего шрама.

Ровно там, где недавно коснулась его и я.

Тоскливо вздохнув, закрываю дверь и возвращаюсь в дом. Но едва успеваю снять пальто, как мой младшенький Павлик возникает в прихожей и, глядя на меня снизу вверх, живо интересуется:

– А дядя со шрамом ещё придёт?

Я на секунду замираю.

Почему-то внутри становится тепло, как будто Павлик только что похвалил кого-то, кто дорог лично мне. И тут же ощущаю укол неловкости: ну глупо ведь, правда? Я вообще не имею права радоваться, будто это что-то значит…

Батянин - не просто мой начальник, а генеральный

директор огромной корпорации, в которой я сама - всего лишь маленький незначительный винтик. Да и причина, по которой он пришел ко мне домой, это его дочь Яна. И я тут совершенно ни при чем.

Но всё равно глупая тёплая волна продолжает плавить мое сердце, и я, стараясь скрыть её, улыбаюсь немного грустно:

– Он тебе так сильно понравился, малыш?

– Угу, - Павлик кивает очень серьёзно.
– Мы с Гришей решили, что хотим с ним дружить.

Я нервно смеюсь, возвращаясь вместе с сыном в гостиную.

В голове сразу всплывает довольно неловкая для меня картинка: мой наглый домашний гусь, щипающий клювом носок мужского ботинка, да ещё такого дорогого, матово-чёрного, явно не для сельских прогулок. Странно, что Батянин даже не дёрнулся и не отпихнул оборзевшую птицу. Только задумчиво смотрел вниз, позволяя происходить этому безобразию.

И теперь я ловлю себя на панической мысли: а вдруг гусь всё-таки оставил на коже следы? Царапинку, вмятинку?

Батянин, конечно, в жизни ничего не скажет, не такой он человек, но что он подумает обо мне?.. Наверняка решит, что его подчиненная совсем чокнулась - держать гуся дома, как какого-нибудь кота, да еще и гостям обувь портить…

Надо будет при случае присмотреться незаметно к его ботинкам…

– Ну, ма-а-ам, так дядя со шрамом еще придет?
– нетерпеливо дергает Павлик за край моего цветастого халата.

Я тяжело вздыхаю и, потрепав сына по пушистым волосам, объясняю:

– Это мамин начальник, Павлуш. Он не может так просто ходить к нам в гости. Мы живем далеко от центра, а у него полно своих дел.

Женька, который до этого делал вид, что ему всё равно, вдруг тоже вмешивается:

– Жаль. Он крутой. И такие классные советы по роботу дал… я бы сам не догадался.

Но Павлик никак не может принять мой аргумент и тут же предлагает другой вариант:

– Мам, а давай дядю со шрамом к себе домой заберём? Он не будет тебе мешать…

У меня глаза лезут на лоб от этой формулировки пятилетнего непоседы. А Женька так вообще сразу принимается ржать, как ненормальный:

– Ага, главное не забудь купить ему миску и пакет корма. Он же большой, много ест! И давай ещё ключи от офиса ему сюда принесём, пусть совсем не уходит.

Павлик возмущённо пинает брата в ногу:

– Мы его маминой едой кормить будем! За столом!

– Кормить… - фыркает Женька.
– Он тебе не бездомный пёс! Ты хоть думай, что говоришь, балда. Да и куда мы его денем? В детскую? Или сразу в кладовку, чтобы маме не мешал?

Я смеюсь вместе со старшим сыном, вытирая ладонью слёзы от смеха. Но внутри всё равно остаётся странное, немного щемящее чувство. И когда дети уже уносятся в детскую обратно к своему самодельному роботу, я вдруг ловлю себя на тихом вздохе сожаления.