Белое солнце Анголы
Шрифт:
С нюансами в отношениях США — ЮАР мы познакомились позже, по мере погружения в эту материю[11]. В любом случае, дело до серьезной ссоры с ЮАР у американцев никогда не доходило. Схематически противостояние выглядело так: ЮАР — США — Запад, с одной стороны, прогрессивная Африка — Куба — СССР, — с другой. Да и контактов с США по африканским делам у нас до перестройки было немного, к некоторым же проблемам американцы просто старались нас не подпускать.
Далее. Наши союзники, особенно кубинцы, неизменно убеждали нас, что иначе как силовым давлением тут ничего не добьешься. Конечно, на это нужно время, но капля камень точит. Сила потребуется и в том случае, если речь серьезно зайдет о мирном решении. К упору на военные методы прибегали, чтобы получить от нас новые партии оружия. Причем даже тогда, когда за кулисами велись
И, наконец, кто заказывал у нас музыку в отношении Юга Африки? — Те же, кто определял внешнеполитический курс страны в целом. А на нем сильно сказывались идеологические и милитаристские подходы. Военные были своего рода государством в государстве.
Вот простой пример. Наш посол в Луанде не имел защищенной телефонной связи с Москвой, и чтобы срочно позвонить в МИД, он должен был ехать в штаб советских военных советников. И я в разгар переговоров должен был часто летать из тогдашней Народной Республики Конго в. Анголу на специально присылаемом за мной в Браззавиль военном самолете из Луанды. (Наши летчики до сих пор летают в этих негостеприимных небесах, но теперь зачастую уже без какой-либо санкции российского правительства, а иногда и вопреки ему.) Ясно, что военные чувствовали себя хозяевами положения, они честно, порой самоотверженно выполняли свой воинский долг, что же касается заботы о политическом урегулировании, то она не входила в их прямые обязанности.
Из года в год, вернее из одного сухого сезона в другой, ангольцы вместе с нашими и кубинскими советниками планировали наступления на УНИТА, благо поход каждый раз осуществлялся в одном и том же направлении — на юго-восток страны. И с той же регулярностью эти операции не достигали желаемого успеха, а однажды просто провалились. Тогда стало окончательно ясно, что вооруженным путем мало чего добьешься.
Надо сказать, что во времена Л. Брежнева в руководящей верхушке сложилось своеобразное разделение труда. Д. Устинов отвечал за армию и ВПК. В его дела никто, по сути, не вмешивался, и практически все, что он предлагал в Политбюро, проходило без возражений. А. Громыко, естественно, курировал внешнюю политику, однако не всю. Главной его заботой было следить за США, с тем чтобы не допустить ослабления статуса Советского Союза как второй мировой державы. Плюс Европа и, в меньшей степени, соцстраны. Третий же мир, к которому министр не проявлял особого интереса, оставался в значительной степени в ведении руководителей соответствующих отделов ЦК КПСС, ибо рассматривался как резервный отряд социализма, откуда в наш лагерь переходили — или рекрутировались — очередные кандидаты. Конечно, я даю упрощенную схему, но в целом такая система действовала, причем государственная и партийная линии не всегда совпадали, приоритет же чаще отдавался последней. МИД и не особенно покушался на африканскую вотчину «двух МО» — Международного отдела и Министерства Обороны[13]. Военные, естественно, ориентировались не на МИД, а на ЦК. Через его отделы проходили по сложившейся практике практически все сколько-нибудь важные бумаги МИД.
Если не ошибаюсь, Андрей Андреевич Громыко за 28 лет своего нахождения во главе Министерства (1957–1985) ни разу не посетил ни одну африканскую страну южнее Сахары[14]. В его близком окружении поговаривали, нельзя ли, мол, объединить советские посольства, скажем, в 15–20 африканских государствах в одно единое с тем, чтобы (об этом, правда, открыто не говорилось) министр мог одновременно посетить как бы все страны. Спустя много лет эта «идея» насчет посольств, к сожалению, начинает сбываться, но теперь уже по соображениям презренного металла[15].
За работу, товарищи!
Такова вкратце была картина, не сразу, естественно, понятая, та печка, от которой приходилось танцевать. Не буду описывать организационные моменты — знакомство с людьми, как в МИД, так и за его пределами, подбор команды и т. п. Скажу лишь, что в сравнении с американцами почти всей амуниции у нас было в несколько раз меньше. Особенно, естественно, это касалось денег. К примеру, приобретение билетов на иностранные авиарейсы (не везде же летал «Аэрофлот»)
Симпатичные курьезы встречались на пути. Представьте себе городок Ломе, столицу Того. Полуденный африканский зной. Сонное советское посольство, куда мы еле достучались. Напуганный дежурный комендант — еще бы, сразу столько людей, а один еще утверждает, что он заместитель министра иностранных дел СССР. Парень звонит кому-то наверх. Реакция естественная: ты что, совсем спятил на этой жаре, откуда тут быть замминистру? Но уже через несколько секунд лихорадочный топот — временный поверенный летит вниз. Посол, мой хороший друг, Сергей Данилович Шавердян, был в отпуске. Добавлю тогдашний экспромт «проскочили мигом Того, Того этого немного»: всего километров 40 по береговой линии Атлантики, и вся остальная страна — узкая полоска, уходящая от океана далеко на Север.
Все это не казалось лишением. Энтузиазма тогда, в романтический период перестройки, хватало. Гораздо существеннее организационных хлопот были заботы политические: предстояло точно определить, что должно прийти на смену ведомственным и во многом идеологическим интересам на Юге Африки. Иными словами, что там Советскому Союзу, как государству, надо, а от чего можно и даже необходимо отказаться. Этой задачей я и занялся в первую очередь. Базой для всех рассуждений была общая установка, которую я полностью разделял, ибо буквально выстрадал в предыдущие годы. И, разумеется, не только я. Думаю, что к середине 80-х годов, началу перестройки, для людей, обеспокоенных судьбами страны, стало непреложным фактом: одна из первопричин наших бед — конфронтация почти по всем азимутам внешнеполитического горизонта. В первую очередь, конечно, с США и их союзниками. Было ли это отчаянное противопоставление навязано нам и мы дали втянуть себя из-за амбиций или по недомыслию, но с этим надо было кончать. И тоже по всем направлениям. Включая далекую Анголу. Безумное состязание в наращивании вооружений, которое СССР экономически проигрывал[16], грозило поставить страну на грань краха.
В чем-то мы были, наверное, правы, не только возмущаясь несправедливостями в мире, но и пытаясь их исправить. Однако ни сил, ни средств на это не хватало.
Когда я впоследствии ратовал за то, чтобы не браться за неподъемные вещи, то цитировал Шопенгауэра: «Тот, кто пришел в этот мир с желанием его переделать, должен радоваться, если ему удастся унести ноги».
В отношениях с капиталистическим Западом лозунгом перестройки было — полностью вернуться к ленинскому принципу мирного сосуществования[17]. Хотя стоит отметить, что противостояние и до того не было тотальным. Оно причудливо сочеталось с сотрудничеством, причем не только экономическим и культурным, но и политическим, включая отнюдь не второстепенные проблемы, такие, как некоторые аспекты разоружения или безопасность в Европе. Достаточно упомянуть Заключительный акт общеевропейского совещания, подписанный в 1975 году в Хельсинки, — именно тогда, когда в Анголе мы с американцами встали по разные стороны баррикад.
Стремясь покончить с отжившими стереотипами, М. Горбачев и его команда отнюдь не собирались отказываться от социалистических ценностей как таковых. Идея была в том, что социализм, если «вернуть его на правильные рельсы», еще докажет свое преимущество, причем не только в космосе и не только военной мощью. Центр тяжести переносился в экономику, где, как твердо верилось, социализм обладает значительными преимуществами, находящимися под спудом. Иллюзией это было или нет, но на практике далеко мы не продвинулись. Народное хозяйство страны продолжало буксовать, если не хуже.
Что же касается региональных конфликтов, то в феврале 1986 года с трибуны XXVI съезда КПСС, высшего тогда в Советском Союзе форума, М. Горбачев со всей определенностью призвал к их урегулированию политическим путем. Это в полной мере касалось и конфликта на Юге Африки. Принципиальная отмашка развязывала руки практической дипломатии, но не до конца: в реальной жизни приходилось постоянно преодолевать сопротивление также и в собственном доме.
С единомышленниками на Смоленской площади и вне се стен мы попытались составить реестр наших интересов на Юге Африки. Получалось: