Беллона
Шрифт:
Я помню, как меня бил отец. Как бил дядя. Я все помню.
Я помню, как еврейка, владелица картинной галереи, бросила мне презрительно: "Унесите отсюда ваш мусор, это не живопись, это курица лапой писала!" - когда я принес ей мои первые картины, нежные пейзажи, реки и озера, леса и поляны. Ваш мусор! Я вытер со щеки этот плевок. Я запомнил его.
Я помню, как оттолкнула меня девочка, в нее я впервые влюбился. Я хотел ее поцеловать, а она обоими кулачками резко толкнула меня в грудь, и я упал. Прямо в пыль, в грязь, на камни мостовой. Я расквасил себе челюсть и расшиб скулу.
И я, лежа на мостовой, плюясь кровью, видел, как она уходила, вертя круглым задом под школьной формой, и как на ветру бились белые оборки ее атласного фартука.
Жизнь - череда жестокостей. Их все надо помнить, помнить. Кто забудет - горе тому.
Лишенного памяти убивают под забором.
Мы, немцы, нация памяти. Мы помним все. Мы помним и лелеем нашу древность. Наших священных богов. Когда-то мы владели все землей, и это мы хорошо помним. Тысячелетний Рейх - не моя блажь. Все кричат мне: хайль! Мне?! Не мне. Не мне!
Это нашей тысячелетней, незабытой чести - кричат!
Под нами был Тибет и Гималаи. Под нами была Норвегия и Гиперборея. Под нами была Индия и Африка, и это мы, арийцы, волей своей и властью своей вращали Землю. Мы помним это!
Так где же ошибка в том, что мы убиваем беспамятных?!
Грязный червяк не должен жить. Он не помнит своих родичей-червяков.
Грязный пес не должен жить. Он не помнит историю рода Грязных Псов.
Человек без памяти грязен, мелок и подл, ему незачем жить. Человек Помнящий - владыка судеб: тех, что ушли, и тех, что придут. Он вершит историю. А все остальные - грязь, прах под стопами его.
Поэтому я все делаю правильно. Правильно, слышите вы!
Вы еще мне потом - спасибо скажете!
За то, что я вернул вас в огонь Великой Памяти!
Ева! Ева! Когда обед?! Ты приказала?! Ах, стынет?! А нельзя мне было раньше сказать?!
Ты ничего не помнишь. Никогда! Не уподобляйся беспамятной черни!
Ну, подойди. Обними. Я не злюсь. Я не умею злиться. Я очень добр.
[аушвиц гибель детей]
В Аушвиц привозили детей, и привозили стариков, и привозили молодых людей, парней и девушек, и привозили женщин.
Многие женщины были беременны. Животы выпячивались. Не скроешь.
Тереза ходила по баракам, выглядывала брюхатых. Всем не вызовешь выкидыш. Всех не спасешь. Доски зияли дырами и щелями: крысы прогрызали.
На трехэтажных нарах, вытянув ноги, на соломенных матрацах, на грязном вонючем белье смиренно, молча лежали женщины. Беременные лежали тише всех.
Не солома в матрацах: колючая труха. Вонь стоит столбом. Ползают насекомые. В углу стонет тифозная больная, полька с Мазурских озер. Женщины лежат на нарах тесно, кучно. Копошатся. Стонут, бессловесно мычат, как стельные коровы. Доски нар неструганные. Занозы впиваются в голые ноги.
Тереза глядела на печь, что тянулась посредине барака каменной гусеницей. Кирпич напоминал ей сгустки засохшей крови. В этой печи узницы рожали. А Тереза - да, принимала роды. Что ей еще
Печь топили редко. Узницам не выдавали ни дров, ни угля, ни торфа. Холод мучил хуже пытки. Пытка холодом, пытка бараком. Многие молились о близкой смерти.
Брюхатая женщина тяжело, медленно встала, вперевалку подошла к чужим нарам и отломила от досок длинную сосульку.
– Как нож, - сказала по-русски, - ну натурально нож. Себя можно проколоть. Прямо в сердце уколоть, и кончено все.
Дейм подошла и вырвала из руки у беременной тающую сосульку.
– Что мелешь!
– крикнула по-венгерски.
А по-русски она уже хорошо понимала.
Когда баба рожает, нужна вода. Вода при родах нужна как воздух.
Дейм набирала в ведро снега, вносила в барак, женщины собирались около ведра, садились на корточки перед ним, опускали вниз лица, будто собаки - голодные морды, открывали рты, горячо дышали на грязное ледяное месиво и опускали в снег руки, чтобы он быстрей растаял.
Так получалась вода.
Нет бинтов. Нет ваты. Нет спирта. Нет йода. Нет ничего. И у Менгеле не стащишь.
А если послед не выйдет, и надо отделять его от матки вручную?
Женщины, рожая и корчась в схватках, кричали Терезе: позови врачей, позови! ну люди же они! помогут!
– на что Тереза, поджимая губы, глухо и жестко отвечала: они не люди.
– Я помогу вам сама. Мы сами справимся.
И она помогала женщинам рожать; и она понимала, что они обречены; и они тихо спрашивала Бога: зачем мы все родились на Твой жестокий свет?
– и молчал зимний угрюмый, весь в грязи и крови, Бог, не давал ответа.
И тогда Тереза, крепко держа разведенные колени роженицы и глядя на нее, лежащую в печи, как в черном каменном кювезе, просила: возьми тогда у меня мою жизнь, чтобы все они - жили.
И не принимало небо такой ее жертвы.
И Тереза в жертвы и молитвы верить перестала.
Спасти жизнь. Просто спасти жизнь.
Женщины меняли хлеб на простыни.
Они вцеплялись зубами в простыни и разрывали их на лоскуты. Это были пеленки.
Рожденный ребенок орал и ходил под себя. Пеленки надо было стирать.
Женщины стирали их в талой воде и сушили, обвязывая вокруг живота, подкладывая под зад. Своим телом сушили.
Зачем?
Ведь все равно их детям, рожденным на черный дымный и снежный свет, оставалось жить считанные дни, часы. Минуты.
Дейм видела и слышала, как убивали новорожденных.
Младенцев топили в бочонке с водой. Как котят.
Медицинские сестры, Клара и Пфани, Пфани и Клара. Простые немецкие девушки. Клара в мирное время работала акушеркой в Гамбурге. Ее осудили за детоубийство и отправили в Аушвиц. Назначили старостой барака. Старосте полагалась отдельная комнатенка - там, где длинный, как кишка, барак кончался, и взгляд упирался в дощатую стену без окон. Клару поселили в эту каморку. А после подселили к ней проститутку Пфани из Аахена. Шлюха Пфани, верующая, громко молилась, и все в бараке слышали эти молитвенные лицемерные завывания. А потом из каморки раздавался дикий смех, будто кто-то кого-то беспощадно, нагло щекотал. А потом стоны и чмоканье.