Беллона
Шрифт:
— Мадам, этому не бывать, покуда в Риме правит ваш враг-дьявол. — Сассекс выглядел усталым, еще более усталым, чем Берли. — В Дуэ, в семинарии, где готовят этих странствующих, воинствующих попов, творится что-то немыслимое. Говорят, юные ученики спят на кроватях, сделанных в форме дыбы, по стенам их комнат нарисованы «испанский сапог», «железная дева» и все орудия пыток в натуральную величину — так их готовят к будущей участи!
И они молятся за то, чтобы умереть мученической смертью за правое дело. — Он тряхнул седой головой. — Я думал, старая вера умрет вместе с вашей сестрою… или со старыми
— Вспомните Марию! Нельзя создавать мучеников по ее примеру!
Уолсингем презрительно хохотнул. Господи, как он раздражал меня в эти дни!
— Госпожа, когда сотни молодых людей в Дуэ готовы ехать к нам и молятся о мученической смерти, выбирать не приходится!
Так что охота продолжалась.
А они все ехали.
Глава 5
Они ехали, ехали, а мы не могли их остановить.
И они принимали мученическую смерть, эти счастливые молодые люди.
Ни одного из них не уличили в заговоре против моей жизни. Однако, покуда Мария всеми силами восстанавливала против меня моих католиков, их нельзя было щадить. Она постоянно мечтала об иноземном вторжении — французском ли, испанском ли, папском, да хоть черта лысого, лишь бы сбросить меня с трона.
После более чем десятилетнего заточения она рвалась получить обратно свой трон, да и мой в придачу, в виде процентов за ожидание.
Она — на моем троне, на троне моего отца?
Пустая кровожадная потаскуха, ошалевшая от любви к себе, как и все ее гнилые товарки!
И пусть весь мир и даже ее собственный сын (которого воспитали в соответствующем духе) знают, что она распутница и мужеубийца!
И хуже того — потому что за королевами подобное водилось, что не мешало им усидеть на троне, — весь мир знает: она — нерасчетливая дура, которая думает исключительно тем местом, откуда растут ее длинные ноги, и, словно помоечная кошка, не упускает ни одного случая удовлетворить свой зуд.
Однако, сколько я ни уворачивалась от ее безумных коленец, как ни ускользала из паутины, что плела она в заточении день и ночь, мне было никуда от нее не деться — от нее и от кровавой бани, которую она все-таки нам устроила.
Уолсингем видел это с самого начала.
— Двум королевам в одном королевстве не бывать. Ваше Величество не будет знать покоя, покуда жива королева Шотландская. Вспомните герцога Норфолка! Она найдет других, кто станет ее орудием! Она снова попытается отнять у вас жизнь и трон! Попомните мои слова!
Его напор выводил меня из себя.
— Докажите! — орала я.
— И докажу, мадам.
Через месяц у него все было готово.
— Новый человек в замке, который втерся в доверие к королеве, пивовар из соседней деревни, делающий бочки с пустыми затычками, двойной агент во французском посольстве, что получает письма от Папы, — короче, вот весь механизм тайной переписки. Я уверен, шотландская королева себя выдаст. Остается ждать.
Ждать.
Хуже нет.
Господи, как мне было плохо! Все католические государства
В Шотландии Мариины французские дядья, Гизы, охмуряли ее сына, малолетнего короля Якова — сколько ему, почти двадцать? Не такой и малолетка, и Бог весть, долго ли еще можно полагаться на этого шотландского юнца. А тем временем по ту сторону Ла-Манша привычного дьявола Альбу сменил новый, злейший — единокровный брат Филиппа, ублюдок дон Хуан.
Бастард по рождению и по природе, кровавый ублюдок, как мы вскорости убедились. Нам пришлось послать одного из ближайших помощников Уолсингема, надежного Дэвисона, с золотом, чтобы ободрить и вместе с тем припугнуть добрых голландских бюргеров, стонущих под пятой испанца. Однако Мария ловко переманила его на свою сторону, как узнали мы из первого же перехваченного Уолсингемом письма. «Обнимаю Вас, — писала она, — и молю Бога приблизить день, когда смогу в качестве английской королевы приветствовать вас в Англии!»
— Измена! — кричали Уолсингем и Робин.
— Для суда мало, — убивались Бэкон и Берли. — Поскольку вы бездетны, она может подразумевать свое возможное право унаследовать ваш трон.
— Кит, вы — судейский! — взывала я к Хаттону. — Помогите мне!
Он покачал головой:
— Увы, теперь я только танцор Вашего Величества. Однако можно испросить мнение Коллегии.
— Так испросите!
Испросил. И все согласились с лордом-хранителем печати — «недостаточно измены».
В ту ночь я снова рыдала в оконной нише, выла на луну. Черт побери Марию, лопни ее глаза! Проклятье ее цветисто-уклончивым фразам, тому хитроумию, с которым она, желая меня свергнуть, никогда не высказывается напрямик!
Однако, если…
Если мы поймаем ее с поличным, уличим в заговоре против моей жизни, докажем, что ее перо обагрено моей кровью, — что тогда?
Я не смогу ее казнить.
Потому что я видела то, чего не видели другие, — Мария должна жить. Покуда она жива, можно не бояться Филиппа, он не станет свергать меня ради Марии, всей душой тяготеющей к враждебной ему Франции. Однако я не обольщалась касательно его чувств к Англии, понимала — он спит и видит нас покоренными.
Он прислал нового посла, дона Бернардино де Мендосу, известить о перемене в своем настроении. Я возненавидела его с первого взгляда — от пульсирующей жилки на виске до черных каблуков его кордовской кожи башмаков.
О, как намеренно холоден был его поклон!
— Ваше Светлейшее Величество, мой великий король просит меня приветствовать в вашем лице его любезнейшую младшую сестру.
Ха! Вот он теперь как, короткозадый пеликан!
— И доводит до вашего сведения два своих желания, в коих рассчитывает на ваше содействие. Он желал бы возвращения истинной римской веры по всему миру, и прежде всего — в его собственных владениях! А также требует, чтобы прекратились бесчинства ваших каперов на Испанском материке.