Белларион
Шрифт:
Впервые Белларион решил свернуть с пути, по которому неуклонно продвигался все последние годы, и взяться за дело, совершенно не относящееся к выполнению поставленной им перед собой задачи.
В тот же вечер он вновь был в седле и, словно забыв об усталости, во весь опор мчался в Милан. Он думал, что привезет с собой новости о близкой кончине Фачино, но оказалось, что слухи опередили его на целых два дня, и в Милане считали, что Фачино не просто умирает, а уже мертв.
Трудно отыскать другой, более поучительный пример того, как возмездие настигло
В предыдущую пятницу герцог получил от одного из своих шпионов, которых было немало среди прислуги Филиппе Марии, известие о том, что яд начал свое действие и часы Фачино сочтены. Джанмария первым делом поделился новостью с делла Торре и Лонате, и те пришли в бурный восторг, узнав, что герцогская шея наконец-то избавится от тяжелого сапога, под которым она бессильно извивалась, словно злой дракон под копытами коня святого Георгия, а вслед за тем, воодушевившись их реакцией, он открыто заявил при дворе о кончине наместника как о свершившемся факте. К следующему утру весь город уже знал об этом, и никакое другое известие не вселило в сердца горожан большего ужаса с тех пор, как Джанмария взошел на герцогский престол.
В сознании горожан Фачино всегда являлся символом порядка, мира и стабильности в государстве. Даже когда он находился в изгнании, оставалась надежда, что когда-нибудь он вернется и положит конец их страданиям. Теперь же будущее не предвещало ничего, кроме ничем не сдерживаемых злоупотреблений со стороны их маниакального правителя, страшных потрясений в стране, разрухи, голода и гибели. Возможно, миланцы сильно преувеличивали грозящие им невзгоды, но в то субботнее утро смерть Фачино была воспринята всеми как наступление конца света, и в городе воцарились глубокое отчаяние, апатия и безысходность.
Сам герцог наверняка посмеялся бы над настроениями своих подданных, узнай он о них, но у герцога не хватило проницательности понять простую истину, что доведенные до крайности люди способны на что угодно.
И такие отчаянные головы нашлись: Баджо, дель Майно, Тривульци, Алипранди, представители самых знатных родов гибеллинов, и многие другие поняли, что сложившаяся ситуация требует немедленных и решительных действий. В их рядах оказался также начальник личной охраны Бертино Мантегацца, которому герцог однажды разбил железной рукавицей лицо за отказ руководить избиением безоружных горожан, но самым ревностным и горячим был, конечно, Джованни Пустерла Венегоно, чей род столько пострадал от преследований герцога.
Никто из них, однако, даже не заподозрил герцога в причастности к кончине наместника. Просто-напросто смерть Фачино нарушила баланс политических сил, и, чтобы вновь наступило равновесие, герцог должен был поплатиться своей жизнью.
Все произошло утром в понедельник, первого мая, когда Джанмария, одетый, как обычно, в белый и красный цвета дома Висконти, вышел из своей спальни, собираясь прослушать мессу в церкви Святого Готардо. К своему удивлению, у себя
— Это тебе от Пустерлы! — с этим криком Венегоно рассек кинжалом лоб герцога.
Но прежде, чем герцог упал, Андреа дель Баджо вонзил лезвие своего кинжала в его правое бедро, и хлынувшая из раны кровь залила белый чулок герцога.
Когда Белларион подъехал в сумерках к городским воротам, они, к его удивлению, оказались запертыми, и охранявшая их многочисленная стража во главе с Паоло дель Баджо согласилась впустить его лишь после того, как в нем узнали одного из капитанов Фачино. Услышав о событиях в Милане, Белларион разразился неудержимым приступом хохота.
— Какой же он тупой и недалекий, — объяснил он Баджо, заметив его недоуменный взгляд, — если бы он только догадывался, что, пытая Момбелли, заставлял того подписать свой смертный приговор.
И, оставив Баджо в сомнениях относительно своего здравомыслия, он тронул коня и поехал по улицам города, запруженным толпами вооруженного народа. Около одного дома, с разбитыми окнами и выломанной дверью, он помедлил. В окровавленной куче тряпья, висевшего возле стены, он с трудом узнал обезображенные останки Скуарчи Джирамо; днем толпа растерзала ненавидимого всеми собачника и затем повесила перед его же домом, который к следующему утру был разрушен до основания.
Он добрался до Старого Бролетто и в церкви Святого Готардо увидел усыпанное розами тело герцога; рассказывали, что цветы принесла ему какая-то городская шлюха, в девичестве подвергнувшаяся насилию с его стороны. Затем он взял на дворцовой конюшне свежую лошадь и немедленно отправился в обратный путь, во второй раз за эти сутки преодолевая двадцать миль, разделявшие Милан и Павию.
Уже после полуночи, едва держась на ногах от усталости, он вошел, пошатываясь, в спальню Филиппе Марии.
— Это вы, синьор Белларион? Вы слышали — Фачино умер, упокой Господи его душу!
— Да, и он уже отомщен, синьор герцог.
Толстое бледное лицо Филиппе Марии исказилось судорогой, на нем отразились смущение, недоверие, испуг, и его вульгарный рот слегка приоткрылся.
— Синьор… вы сказали, синьор герцог? — испуганно произнес он.
— Ваш брат Джанмария мертв, и теперь вы — герцог Миланский.
— Я? Герцог Миланский? А Джанмария… Мертв, вы сказали?
— Сегодня утром несколько миланских синьоров отправили его к дьяволу, — бесцеремонно объяснил ему Белларион.
— О Боже! — всхлипнул Филиппе Мария и заметно задрожал всем своим тучным телом. — Убит… А вы? ..
Он привстал на своей кровати и обвиняюще вытянул руку в сторону Беллариона. Он никогда не испытывал любви к своему брату и только выгадал от его смерти. Но Висконти никогда не позволяли другим безнаказанно покушаться на Висконти, и в этом тоже заключалась сила их рода.