Белинда
Шрифт:
— Ага, Бог и духи, правда и искусство, — отозвался я.
— Что, опять мелом по доске? — хихикнула Белинда и вдруг, снова став серьезной, добавила: — Твои две картины «В постели моей матери» точно сведут их с ума.
— А что в них такого хорошего?
— Да ладно тебе! Мороженого хочешь?
— Нет.
И тогда Белинда продолжила с набитым ртом:
— Ты ведь понимаешь, что я взрослею от картины к картине? Я уже выросла из ночной рубашки Шарлотты, приняла Первое причастие и…
—
Тут Белинда не выдержала и стала смеяться, качая головой.
— Я живу с сумасшедшим. Но более здравомыслящего человека я в жизни не встречала!
— Ну, тут ты несколько преувеличиваешь.
Я вышел на застекленную галерею. Включил верхний свет. Боже милостивый, те полотна! Что-то такое… Но что? Первые несколько секунд я всегда вижу нечто новое. Что именно?
Она стояла у меня за спиной. Ее топик был таким прозрачным и коротким, что вряд ли сошел бы за предмет одежды. Фиолетовые трусики украшала кружевная отделка. Слава богу, что доморощенные джунгли отделяли нас от всего мира!
— Я больше не кажусь такой невинной. Правда? — спросила Белинда, взглянув на картины.
— Что ты имеешь в виду?
Но я знал. Дело было в тенях под глазами и едва заметных морщинках на лице. С картины смотрела молодая женщина со спелым, точно персик, телом под шелковой сорочкой. Даже пальцы ног, запутавшиеся в смятом покрывале, выглядели сексуально. И меня вдруг пробрала дрожь. Мне стало страшно. Но живший во мне художник был безжалостен — и безмерно счастлив.
28
Четыре утра. Это уже вошло в привычку. И сон, из-за которого я просыпался в мокром поту, стал обрастать подробностями.
Я больше не осматривал дверь фотолаборатории. Я пытался взломать замок на двери мансарды. Или, может, наоборот, старался сделать все, чтобы туда никто не мог проникнуть? Нет, я старался сделать так, чтобы туда никто не мог проникнуть без моего ведома. Спрятанные ключи. Где бы они могли быть? В баночке со специями на кухонной полке. В банке из матового стекла, на которой значилось «Розмарин».
Один шанс на миллион, что негодяй их сможет найти. Во сне я перебирал баночки: розмарин, тимьян, майоран — и так до бесконечности. Большинство из них пусты, и только в одной лежат ключи от мансарды и фотолаборатории.
Я всегда запирал двери. Так ведь? Да, всегда. Воры могли унести куклы, игрушки, паровозики и прочий хлам. Но только не картины из мансарды и не фотографии из фотолаборатории.
И я показал ей баночку из матового стекла:
«Здесь запасные ключи. Даже если начнется пожар, не пытайся открыть ими дверь. Вызови пожарных и отдай им ключи».
«Хорошо, постараюсь их сохранить», — ответила она.
«Нет-нет.
«Но ты же всегда здесь, — рассмеялась она. — Когда такое случалось, чтобы я была дома, а ты нет?»
Неужели это так?
Но когда такое бывало, чтобы дом оставался пустым? Когда мы уезжали в Кармел? Я всегда запирал двери на все замки, а потом сто раз проверял и перепроверял. Всегда. Или нет? Как насчет того последнего раза, когда она была чем-то взволнована и мы очень спешили? Нет, я проверял.
Четыре утра. Я спустился вниз. В каморке под лестницей был старенький черный телефон. Именно туда я ходил в детстве, когда мне надо было позвонить. Приходилось садиться на маленький колченогий столик, держа в правой руке аппарат, а в левой — трубку. В каморке тогда даже пахло телефонным аппаратом. Но сейчас никакого запаха. Только эта современная гладкая белая штуковина с кнопками.
Я представил себе, как звоню в Калифорнию. И слышу медлительную техасскую речь. Даже не протяжное произношение, а нечто более сложное. И тогда я сказал бы: «Я только хочу узнать, как ваш человек сумел попасть в дом. Как ему удалось отыскать негативы?»
Было уже пять утра. Я сидел в гостиной, когда Белинда спустилась вниз.
— Что происходит? — спросила она. — У тебя что, бессонница?
— Иди сюда, — позвал ее я и, подождав, пока она опустится подле меня на кушетку, сказал: — Все хорошо, когда ты рядом.
Но Белинда выглядела встревоженной. Она принялась гладить меня по голове, приятно холодя своей прохладной рукой мой горячий лоб.
— Ты ведь больше не… беспокоишься? — спросила она.
— Нет, — отозвался я. — Просто нуждаюсь в небольшой корректировке. Похоже, мои часы идут по тихоокеанскому времени. Ну, что-то типа того.
— Поехали в город, — предложила она. — Давай найдем открытую кофейню на берегу реки и позавтракаем.
— Конечно. Здорово. Сядем на трамвай. Идет?
— Шевелись! — потянула меня за руку Белинда.
— Скажи: ты скучаешь по кино? По Сьюзен?
— Нет. И уж точно не сейчас. Ну давай же! Поехали в город! Я твердо намерена тебя так уходить, что ты будешь спать как убитый.
— Я скажу тебе, что ты можешь сделать прямо сейчас, — ухмыльнулся я.
Я просунул руку под эластичный верх ее трусиков и дотронулся до половых губ, которые мгновенно стали горячими.
— Что, прямо здесь, в гостиной?
— Почему бы и нет, — ответил я и опрокинул ее на бархатные подушки.
Через кружевные занавески в комнату робко пробивались первые лучи солнца, играя на подвесках стеклянной люстры.
— «Художник и натурщица», — прошептал я.