Белинда
Шрифт:
Дом, милый дом.
Белинда помогла мне затащить наверх весь багаж. Мягкие ковры словно вросли в полированные ступени. Из старых резных шкафов пахло пылью, кедром и шариками от моли.
Внезапно в доме повисла полная тишина. Мы с Белиндой стояли рядом на краешке брюссельского ковра.
— Я люблю тебя, моя единственная…
Я закрыл дверь и потянул ее за собой на кровать моей матери. Белинда откинула голову, тряхнув перевязанными ленточками косичками, и выгнула спину, чтобы мне было удобнее расстегивать на ней блузку. Она нажала на находящуюся спереди застежку бюстгальтера,
Она обхватила меня обеими руками и прижалась губами к моему плечу.
Мы занялись любовью прямо на стеганом покрывале. Потом я перевернулся набок и провалился в благодатный сон.
Калифорния наконец исчезла во мраке. Из калифорнийской готики мы плавно перешли в южную готику.
В полудреме я услышал голос Алекса, рассказывавшего свою очередную историю гостям за обеденным столом: «И кто бы, вы думали, сидел в своем черном лимузине рядом с его домом. Конечно, Бонни». Нет, пора с этим кончать! Просыпайся. Переключись на другую передачу. И дальше на юг! Плыви по течению! Мягкий техасский акцент Бонни: «Неважно, кто из них первым начал. Неважно, кто из них виноват. Я просто больше не хочу ее видеть».
За окном шумит Новый Орлеан.
Уже пять вечера.
Кондиционеры выключены. А вот цикады, наоборот, включились — с деревьев доносилось их бесконечное стрекотание, исполняемое хором. Ага, вот я и дома. Я в безопасности. Я в Новом Орлеане. То в одном углу моего необъятного дома, то в другом бьют часы. Мама всегда говорила: «Выставляйте часы с разницей в тридцать секунд, и у вас всегда будет звучать музыка». Мисс Энни наверняка продолжала выполнять наказы моей матери.
Белинда!
Белинда, в одной малюсенькой шелковой сорочке, босиком, сидела на крыльце в белом кресле-качалке. Лицо ее светилось. Волосы были расчесаны на прямой пробор и волнистыми после косичек прядями падали на плечи. Легкий ветерок доносил запахи дождя, смешанного с пылью.
— Здесь так тепло, так хорошо, — сказала Белинда. — Джереми, давай не будем никуда отсюда уезжать. А даже если и уедем ненадолго, то обязательно вернемся. Пусть это будет нашим домом.
— Да, моя дорогая девочка. Наш дом навсегда.
Облокотившись о перила, я стоял и смотрел сквозь просветы в переплетенных ветвях дубов на серебристый поток транспорта на улице. Во время Марди-Гра ветки обычно подрезали, чтобы они не мешали прохождению парада фигур из папье-маше. От этих воспоминаний почему-то защемило сердце.
Сейчас же зеленый ковер травы сливался с изумрудным пологом листвы, почти полностью скрывавшим небо, и видны были лишь смутные очертания домов вдали да вспышки в полумраке розовых цветов мирта и белой магнолии, а еще кое-где отблески стекла, кованого железа и сияние просвечивающей синевы. Мир в шелковой паутине. Нет ни начала, ни конца. Заходящее солнце и багровые облака — всего лишь крошечные пылающие кусочки.
— Сегодня вечером поедем на озеро, — сказал я. — Есть здесь одно старинное
— Куда скажешь, туда и поедем.
Ее грудь влажно блестела, обнаженные бедра просвечивали сквозь кружевную оборку сорочки. Прелестная вещица — ее отделанная плотным кружевом сорочка, которая так соблазнительно обтягивает упругое тело. А ее босые ноги на пыльном полу просто неотразимы.
Но сначала фотографии!
Я включил освещение.
— Ляг, пожалуйста, на кровать, — попросил я. — На вышитые подушки. Нет, сорочку снимать не надо.
— Это что-то новенькое, — сонным голосом отозвалась Белинда.
Я еще не успел распаковать треногу, но вполне мог держать фотоаппарат и в руках.
Изображения, конечно, получатся зернистыми, поскольку свет просто ужасный, но зато снимки будут интересными. А очень скоро из них родятся яркие картины.
Она лежала, раскинув ноги, чуть приподняв левое колено, под тонким шелком явственно проступали розовые соски.
Я заметил, что, как только начал щелкать затвор фотоаппарата, она опять впала в транс, и вспомнил обо всех фильмах, в которых она снималась. И конечно, о тех утонченных любовных сценах на песке.
Я достал из ее чемодана один из ее бюстгальтеров — розовый атлас с кружевной отделкой — и крошечные розовые трусики.
— Надень, пожалуйста, вот это для меня, — попросил я.
Я молча следил за тем, как она стягивает с себя сорочку. Как и все остальные, бюстгальтер застегивался спереди. Сжав зубы, я смотрел, как она легко и небрежно застегивает бюстгальтер и поправляет чашечки, приподнимающие грудь. Затем она надела трусики, прикрывающие только волосы на лобке. Я даже угадывал очертания ее нежных половых губ. Узкая впадинка и тень волос, просвечивающих под тканью.
Она села на кровати, откинувшись на подушки и слегка подцепив пяткой покрывало.
— Замечательно, — похвалил ее я.
Я немножко отступил назад, любуясь ею и прекрасно зная, кем она была. Это меняло все и не меняло ничего. Это меняло весь мой мир.
В ту ночь мы бродили по старому Французскому кварталу.
Послушали джаз в Презервейшн-холл, совершили набег на магазины, заглянули в парочку клубов на кричаще яркой Бурбон-стрит, посетили исторические места: «Аллею пиратов», площадь Джексона, собор.
Она рассказывала о тех вещах, которые ей нравились в Европе и по которым она теперь скучает. Но естественно, не по Сент-Эспри, где она чувствовала себя как в тюрьме. В основном она говорила о Париже и Риме.
Она так любила Рим. Когда они со Сьюзен Джеремайя занимались озвучиванием окончательного варианта фильма «Конец игры» на «Чинечитта», [17] то объехали на мотороллере весь Рим. Сьюзен была очень высокой, почти шесть футов, ходила в ковбойских сапогах и шляпе. Она очень нравилась итальянцам.
17
«Чинечитта» — всемирно известная итальянская киностудия в юго-восточном пригороде Рима.