Белинда

Райс Энн

От нее пахло «Табу» или «Амбуш», чем-то таким. Духи, подходящие скорее для зрелой женщины. Так же, как крупные хрустальные серьги и расшитое стеклярусом черное платье. При этом Белинда энергично жевала жевательную резинку с приятным мятным запахом.

— Да, ко мне, — кивнул я. — Хочу показать свои последние работы. Почему бы нам не заехать к тебе на квартиру и не забрать самое необходимое, чтобы ты могла остаться у меня? Если ты, конечно, не разозлишься из-за картин.

— Там у нас проблемы, — два раза подряд шумно чмокнув жвачкой, ответила

она. — Парень, что живет в дальней комнате, постоянно дерется со своей подружкой. Если они не угомонятся, кто-нибудь обязательно вызовет полицию. Нам лучше туда не лезть. Идет? Зубная щетка у меня с собой. Знаешь, я заходила к тебе пару часов назад. Пять долларов за такси. Ты получил мою записку, которую я тебе там оставила?

— Нет. Когда ты мне дашь адрес или номер телефона?

— Никогда. Я ведь сейчас здесь. Так? — спросила она, три раза подряд чмокнув жвачкой. — Только научилась это делать. А вот выдуть пузырь пока не получается.

— Очаровательно, — заметил я. — Кто тебя научил? Официант из закусочной для автомобилистов? Нет, не говори. Наверное, тот же, кто и фокусу со спичками.

В ответ она только мило рассмеялась и поцеловала меня сначала в щеку, а потом в губы. На самом деле она взяла меня в тиски одновременно жестко и вкрадчиво, сразив меня наповал торчащими во все стороны волосами, сочным маленьким ртом, густо накрашенными ресницами и похожими на персики щеками.

— Стоп, — сказал я. — Еще немного, и мы собьемся с пути. — Мы как раз ехали вниз по Семнадцатой улице в сторону рыночной площади, в квартале от которой находился мой дом. — И кроме того, ты можешь рассердиться, когда увидишь картины, которые я с тебя написал.

5

Я знал, надо было сразу провести ее наверх, в мастерскую, и признаться, что рисовал ее в обнаженном виде, а заодно клятвенно пообещать, что никто и никогда не увидит картины.

(Алекс, ты, конечно, был прав.)

Но когда она прошла мимо меня в пыльную гостиную, я почувствовал, что меня будто зачаровали. Из холла и кухни просачивалась узкая полоска тусклого света. Но в самой комнате было темно, и игрушки имели призрачный вид. И в Белинде, с ее черными кружевными чулками, туфлями на «стеклянных» каблуках, волосами, рожками торчащими во все стороны, и раскрашенным лицом, было нечто колдовское. Она прикоснулась к крыше кукольного домика, а потом встала на колени, чтобы пустить поезд по игрушечной железной дороге. Это смотрелось даже лучше, чем тогда, когда на ней была ночная рубашка.

Она сняла свое жуткое пальто под леопарда и забралась на карусельную лошадку. Черное короткое платье держалось только на лямочках на плечах, бахрома и стеклярусная отделка слегка колыхались при каждом ее движении.

Белинда сидела боком, скрестив щиколотки и подняв платье выше колен. Она уперлась лбом в медный шест и обхватила его пальцами над головой. Она переводила взгляд с предмета на предмет, как любил делать я.

Та же поза, что и на картине, где

она в ночной рубашке. И на той, где она обнаженная.

— Не шевелись, — сказал я и зажег точечный потолочный светильник над каруселью.

Она посмотрела на меня затуманившимися глазами.

— Не шевелись, — повторил я, залюбовавшись игрой света на ее изогнутой шее, плавной линией подбородка, ложбинкой между грудей. Ее веки и ресницы отливали золотом. И на фоне золотой туши для ресниц глаза казались еще синее.

Я взял фотоаппарат и стал снимать ее в двух ракурсах. Она сидела очень спокойно, но в то же время абсолютно не скованно. Я кружил вокруг нее, а она словно плыла в воздухе, фокусируя взгляд именно так, как мне было нужно.

Потом я остановился и пристально на нее посмотрел.

— Не могла бы ты снять платье? — произнес я.

— А я уж думала, ты никогда не попросишь, — с легкой долей сарказма в голосе ответила она.

— Клянусь, никто не увидит снимков.

— Конечно, я уже такое слышала, — засмеялась она.

— Нет, я серьезно.

Она бросила на меня ничего не выражающий взгляд и, немного помолчав, сказала:

— Но тогда это будет пустой тратой времени и сил!

Я не стал отвечать.

Она скинула туфли, соскользнула на ковер и стянула через голову платье. Ни сорочки, ни бюстгальтера, ни трусиков на ней не было. Если бы я догадался залезть к ней под юбку, то нащупал бы влажные волосы на лобке. Нет, я так не могу! Срочно необходимо переключиться на что-то другое.

Только черный шелковый пояс с подвязками, держащими кружевные чулки. Она отстегнула чулки и сняла их. Затем снова уселась боком на лошадку, скромно скрестив ноги и обхватив правой рукой медный шест. Она, эта похожая на панка девочка-женщина, излучала спокойное удовлетворение. Казалось, еще немножко — и она улыбнется. И она действительно улыбнулась.

Она не испытывала ни малейшего смущения.

Я был настолько потрясен, что даже на секунду перестал фотографировать.

У меня вдруг возникло дурное предчувствие, ощущение, будто должно произойти нечто страшное, какого я еще ни разу в жизни не испытывал. Я чувствовал себя виноватым из-за того, что смотрел на нее. Чувствовал себя виноватым из-за того, что был с ней и фотографировал ее. Я вспомнил свои слова, брошенные в лицо Алексу. Что талант рисовать для детей — мой счастливый билет и для меня нет ничего лучше. Неправда. Ее портреты в стиле ню там, наверху, были лучше. Намного лучше…

Она была так невинна в своей раскрепощенности.

А ее улыбка — такой милой. Милой, и только. Своей улыбкой она явно давала мне понять, что в моей просьбе позировать обнаженной нет ничего дурного. Так уж все сложилось, перевесив чашу весов: ее красота, декадентский макияж, карусельная лошадка, ее созревшее тело, даже ее пухлые щеки с ямочками.

— Ну давай же, Джереми! — воскликнула она. — Что случилось?

— Ничего, — ответил я, щелкнув фотоаппаратом. — Можно мне написать с этого картину?