Белинда
Шрифт:
Вечеринки, походы в кино и по магазинам, карточная игра допоздна, выпивка, бесконечные разговоры, утренние прогулки — все это было чрезвычайно приятно, и я напрочь забыл об интимной близости с Алексом, словно она была плодом моего воображения. Я уехал только после того, как закончил портрет Фэй, который и по сей день висит у них в гостиной над камином.
Она была из тех хорошеньких старлеток на комических ролях, которых сегодня вряд ли хоть кто-нибудь вспомнит, ее карьера и жизнь были проглочены Алексом, но сколько бы у него ни было любовников или
С тех пор я ни разу не был в постели с мужчиной, хотя время от времени и испытывал нестерпимое желание, по крайней мере в юности. Несмотря на то что Алекс напрочь утрачивал интерес к своим повзрослевшим «сыновьям», мы с ним навсегда остались друзьями.
За прошедшие годы мы с ним пережили поистине драматические моменты, и нам еще многое предстоит преодолеть.
«Не волнуйся, малыш, — сказал он мне сегодня перед уходом. — Я не собираюсь рассказывать новоорлеанскую историю или любую другую. Правда — не моя специальность. И никогда не была».
«Ну хорошо, — с горечью отозвался я. — Если, конечно, не изменишь точки зрения».
«Ты сегодня какой-то колючий, — натянуто улыбнулся он. — И очень странный. Почему бы тебе на время не выйти из тумана и не поехать со мной на юг?»
«Не сейчас», — ответил я.
«Тогда возвращайся домой и рисуй маленьких девочек».
«Ты все правильно понял».
Я закурил одну из этих жутких «Голуаз», поскольку ничего другого у меня не осталось, и поехал вниз по Ноб-Хилл и дальше в Хейт в надежде отыскать Белинду.
Напрасно я спорил с Алексом. Он был абсолютно прав относительно того, что я не смогу рассказать ту старую историю. Ни одна из моих бывших жен не слышала ее. Так же, как и близкие друзья. И я точно возненавидел бы Алекса, если бы он сделал ее достоянием гласности. Интересно, что бы он сказал, если бы узнал, что я не переступал порог материнского дома с тех пор, как сел в самолет, вылетающий в Калифорнию. Но, насколько мне известно, дом сохранился именно в том виде, что описывал Алекс.
Несколько лет я через местное агентство сдавал первый этаж для проведения мероприятий: свадебных приемов и тому подобное. Если у вас особняк на Сент-Чарльз-авеню, то это проще простого. Но когда они начали настаивать на обновлении интерьера, я отказался от сотрудничества.
Теперь порядок в доме поддерживался стараниями экономки мисс Энни — старой ирландки, которую я знал исключительно по телефонному общению. Особняк больше не упоминался в путеводителях, и туристические автобусы проезжали мимо. Но, как мне передавали, время от времени в дверь стучались пожилые дамы, горящие желанием увидеть место, где Синтия Уокер писала свои романы. И мисс Энни всегда впускала их внутрь.
Пока я кружил по ночному Хейту, мрачные мысли потихоньку отступили. Но на смену пришли другие, не менее мрачные.
Какого черта я так рано покинул Фэй с Алексом и
Однако мне необходимо было стать независимым и, конечно, повзрослеть. Меня пугала моя слишком сильная привязанность к Фэй с Алексом, к теплу их домашнего очага. И каким же образом мне удалось обрести независимость? Рисуя маленьких девочек в замшелом викторианском особняке, напоминающем дом моей матери в Новом Орлеане!
Именно здесь, в Хейте, в викторианском особняке на Клейтон-стрит, мамина редакторша, тщетно пытавшаяся уговорить меня продолжать писать под именем Синтии Уокер, увидела мои рисунки и подписала со мной договор на первую детскую книжку.
Портрет Фэй, который я оставил в гостиной у Алекса, стал моей последней картиной, где была изображена взрослая женщина.
Забудь. Выброси все из головы, как всегда делал. И думай о возбуждении, которое испытываешь, рисуя Белинду. Вот так.
Белинда.
Я ехал по Хейт от Масоник-стрит до Стэньон-стрит, выискивая ее глазами по обеим сторонам улицы, причем полз как черепаха, и мне периодически сигналили, чтобы я не устраивал заторов.
Сегодня пейзаж за окном машины казался мне непривычно унылым и удушающим. Улицы слишком узкие, а дома с эркерными окнами — обшарпанные и выцветшие. Мусор в сточных канавах. Никакой романтики. Только убожество, упадок и сумасшествие.
Я снова вернулся на Масоник-стрит, а потом обратно на Стэньон-стрит, мимо парка. Я ехал, пристально вглядываясь в каждую женскую фигуру.
Теперь мне удалось уже полностью протрезветь. Я проехал по одному и тому же маршруту шесть раз, когда какой-то ребенок — настоящее пугало — бросился на перекрестке к моей машине и, перегнувшись через борт, поцеловал меня.
— Белинда!
Я узнал ее под слоем размазанной косметики.
— Что ты здесь делаешь? — спросила она.
Кроваво-красные губы, черная краска вокруг глаз, золотая тушь. Намазанные гелем волосы торчали вихрами во все стороны. Просто жуть! Но мне понравилось.
— Ищу тебя, — ответил я. — Садись в машину.
Я внимательно смотрел, как она обходит автомобиль спереди. Ужасное пальто под леопарда, высоченные «стеклянные» каблуки. Только сумка была той же. Даже если бы я тысячу раз вот так проехал мимо нее, то все равно не узнал бы.
Она проскользнула на переднее сиденье и бросилась мне на шею. Я нажал на газ, пытаясь следить за дорогой невидящими глазами.
— Клевая тачка, — заметила она. — Спорим, такая же старая, как ты.
— Не совсем, — промямлил я.
У меня был «эм-джи» 1954 года выпуска, старый родстер с запасным колесом на багажнике. Коллекционная вещь, как и проклятые игрушки, и я не ожидал, что Белинде она понравится.
По правде говоря, я не мог поверить, что вернул Белинду.
Я резко повернул на Масоник-стрит и поехал в гору в сторону Семнадцатой улицы.
— Куда мы едем? — поинтересовалась Белинда. — К тебе?