Белая дверь

Кирилин Анатолий

Если вы думаете, будто я знаю, куда направляюсь, вы глубоко заблуждаетесь. Впрочем, дорога в никуда – это тоже не про меня, куда-то все же я иду!

Телефонный звонок. Вот об этом-то я не подумал. Наверно, надо было оставить трубку дома. Зачем она теперь? Но ведь когда-то (и весьма скоро) зарядка кончится и я эту трубку выброшу. Выброшу, ей-Богу, выброшу!

– У нас несколько дверей остались, не могу выяснить, кто хозяева?

Это был Михаил. Помощник или заместитель – сам не знаю, как правильно. А теперь наплевать. Наверно, думает, я отправился за металлом.

– Металл подвезли, складывать некуда.

Та-ак,

металл, значит, уже подвезли…

– Три медных, две серых, черные, не знаю сколько. А там еще эти люки.

– Ты, Миш, это… сам что-нибудь придумай, куда металл разгрузить, а с дверями я попробую разобраться.

Отключить или пусть сначала зарядка кончится? Двери, чьи же там двери?

– Двери! Вы чьи?

Палата белая, только в колер высоких панелей совсем чуть-чуть добавлено голубого. Отделение интенсивной терапии, палата реанимации неврологического отделения. По обе стороны белой двери специальные лежанки, занята только одна. Мне со своего места (лежу на такой же кровати напротив, голова слегка приподнята) виден нос с трубкой для искусственного вентилирования легких, часть щеки и скрутки, которыми привязаны к кровати ноги. Одна ступня выставлена прямо передо мной – сухая кожа с сеточкой белых просечек. Линии судьбы? А они разве могут быть на ступнях? Собственно, почему нет, если на ладонях есть и просвещенные даже читают по ним?

Ходить по своей судьбе! Ежедневно, ежечасно наступать на судьбу… Гм. Кому-то может не понравиться. Да и как это представить? Суешь гадалке или, извините, другому какому специалисту по хиромантии под нос ступню?

А это случилось между двумя моими жизнями – перед самым выходом из той, где работа, осколки семьи, извечная суета, и этой, где дорога, свобода и неизвестность. Странное дело: пустота чаще всего селится там, где все вроде бы заполнено. И таинственным образом исчезает, когда вокруг тебя нет ничего. Это замечание между строк. А между жизнями я попал в палату реанимации неврологического отделения. Как знать, может, с этого момента и начался мой исход…

Над головой мужчины (я догадался про мужчину: не положат же меня в женскую палату, к тому же размер ступни явно не женский) – белая пластиковая табличка с его фамилией «Ерёминко». Да-да, так и написано, через «и». Инициалы у него «И. С.», и мне почему-то сразу в голову пришло «Иосиф Сталин». Интересно, исправят они ошибку в фамилии? Нет, не это интересно, другое: мужчине, если верить все тому же планшету, девяносто четыре года! На тридцать с лишком больше, чем мне. И мы в одной камере. Простите, палате.

Мужчина в коме, он жутко хрипит, под такие звуки уснуть невозможно.

– Не спите? – уточняет сестра. – Наверно, думы одолевают.

Здесь все ходят в разноцветном – оранжевом, зеленом, белом – и никто не носит бейджики. Наверно, чтобы к ним не обращались. В реанимации не приняты разговоры.

– Который час? – спрашиваю у той, которая перекладывала меня с каталки на кровать.

Молчание. Хотя мы с ней уже успели поговорить. Правда, это был не совсем разговор. При перекладке она обнаружила на мне трусы – небывалый наряд для здешних мест.

– Это кто додумался? – В глазах изумление самой большой неожиданностью в ее жизни. – А ну-ка, снимай немедленно!

И тут я точно ее поразил. Хотя

меня привезли сюда не в коме, голова работала не совсем ясно.

– Тогда ты тоже снимай! – брякнул я.

Согласитесь, некоторая логика в моем предложении все-таки была. Если учесть, что прием нового больного в реанимацию происходит в присутствии нескольких персон, кое-кому веселья сдержать не удалось…

Манекенщица Галка приехала в Москву на два дня раньше срока. Ночевать ей в эти дни негде. Я, если честно, тоже плохо представлял, где буду обретаться, однако позвал ее с собой. А мне за несколько дней до нынешнего вдруг позвонила бывшая жена, сказала, что хочет видеть, и назвала адрес, по которому будет ждать. И еще говорила про какую-то компанию, только я не запомнил.

Дверь была филенчатая, старая, но не из тех старых московских дверей, устремленных вверх, к столетним паутинам. Обычная дверь хрущевки начала семидесятых годов. По прошествии трех десятков лет я бы подумал, стоя перед этой охряной дверью: «Подарить им, что ли»

Настороженная, выскочила моя бывшая жена.

– Значит, так, – торопливо зашептала она. – Нинка, нахалка, успела настучать – он про тебя знает. Ну, мало ли что было. Все равно ты – не ты, понял? Тебя зовут Саша, понял? Мы знакомы, но так, по работе. Ты с девкой? Это хорошо. Кстати, где подцепил-то?

– Да Юркина это…

– Я тебе не девка!

– Ладно, ладно, давайте быстрей, сейчас вся орава вывалит.

При этом обе дамы успевают рассмотреть друг друга полностью. Конечно, моя космическая жена – уже столичная штучка со стажем, Галка рядом с ней выглядит соискателем на конкурсе юных портняжек. Но и красивы же обе!

Веселье в доме шло горой. За столом известный генерал-лейтенант, не менее известный – в штатском, еще один чуть менее известный… Е-мое! Убрать бутылки со стола – ни дать ни взять пресс-конференция с героями-космонавтами!

– Радик! – протянул руку коренастый полковник.

– Саша! – опередила меня жена, и я понял, что передо мной ее новый герой. – Александр то есть.

– «То есть» – это моя фамилия, – сгрубил я.

Главной фигурой собрания оказался некто Иван Павлович Вихуньков – личность на редкость малорослая, неприметная, пожухлая, с огромными линзами в учительской оправе и вытертой плешью. Все женщины без исключения звали его Ванечкой. А женщин, кроме названных, было еще две. Одна, судя по всему, подруга Ванечки, восходящая оперная звезда, разумеется, солистка Большого театра. Она и сама была большая. Правда большая – и все тут! И звали ее Ольгой. Вот все такое большое и круглое. А другая… Тут я просто готов был надорваться от смеха: другая была нашей популярной ведущей с телевидения. Местного, само собой, барнаульского! И само собой, она была красавица!

Все находились уже в хорошем подпитии, потому на реверансы время тратить не стали.

– Барнаул? – выплюнул генерал и стал водить пальцем по краю стакана, покуда тот не завизжал противно. – И вот они все как есть трое из Барнаула? Разыгрываете?

Генерала убедили, мол, так оно и есть на самом деле. Он узнал, что я тоже из Барнаула, и добился от меня утверждения, будто в Барнауле почти все такие – красавицы на подбор:

– Нет, не почти – все!

К тому времени я уже приканчивал второй стакан коньяка. И ведь знал же: с военными людьми не пошутишь.