Бегство в Россию
Шрифт:
Министр, белобрысый мужичок, хитроватый, вразвалку походил вокруг Андреа, так же как перед этим ходил вокруг станка.
— Повторить такую хренацию для наших советских станков сумеете?
— Такую? Нет смысла, — сказал Андреа с вызовом.
— Почему же?
— Пока мы делали, это уже устарело.
— Что же вы сегодня можете?
— Мы можем управляющую систему сделать меньше.
— Во сколько меньше?
Картос задумчиво погладил свой черный ус.
— Попробуем раз в… сто.
Министр заморгал.
—
— Сто, — повторил Картос небрежно.
Проверяя себя, министр оглядел свою свиту, затем Картоса и так и этак.
— Может, раза в три?.. Нам хватит.
— Вам хватит. Нам – нет.
— Ишь ты! Хвались – не подавись.
Картос непонимающе наморщился. Переводчик длинно стал ему объяснять по-английски. Картос перешел на русский.
— Вы хотите, чтобы мы делали по-маленькому? — аккуратно расставляя слова, выговорил он.
Министр расхохотался.
— Давай-давай, делай по-большому. Только не сорвись.
— Надо попробовать, — сказал Картос. — The proof of the pudding is im the eating (отведать пудинг значит съесть его).
— Это верно. По-русски – попытка не пытка, а спрос не беда. Не попробуешь – не узнаешь… Но ты рисковый мужик. А чем отвечать будешь? Партбилетом?
Тут министру что-то зашептали, но он отмахнулся.
— Нет, пусть скажет чем.
— Своим именем.
Министр поднял брови.
— Что-то новенькое. Именем? Как у поэта сказано: что в имени твоем?
Картос нахмурился:
— Другого у меня ничего нет. Не хотите – не надо. Осторожность ничего нового не создает.
— Ты со мной не задирайся. Я тебе помогу. Не подведешь? Будешь доводить?
— Я буду, даже если вы не поможете.
— Ну, ты романтик. Ладно, где наша не пропадала, давай по рукам. — Он взял руку Андреа, хлопнул по ней ладонью. — Попробуем твой пудинг.
Картос стал рассказывать про транзисторы. Что это такое, министр еще не знал и верил он не транзисторам, а вот этому чернявому греку, потому как держался тот независимо, не торгуясь, не выпрашивая, не так, как новое племя ученых вроде тех атомщиков, с которыми министр уже сталкивался в Союзе. Для тех главным был собственный интерес. А в этом греке было приятное ощущение надежности.
“Имя, — повторил министр, выступая на коллегии, — человек поручился именем своим, дороже у него ничего нет”.
Производственное совещание, на котором настаивал профсоюз, Андреа провел по-своему. Он уселся на стол и, болтая ногами, принялся рассказывать о значении новой работы. Ничего конкретного, видно было, что ему самому интересно порассуждать о главном направлении, создавать устройства, имитирующие хорошего рабочего. Точность, быстрота операции, неукоснительное выполнение технологии, то есть образец добросовестной, грамотной работы. Программные устройства, по мнению Картоса, повышают требования к человеку, дисциплинируют, заставляют мыслить. Рабочий становится умнее.
Разговор этот словно бы оживил сокровенное, увядшее стремление людей осмыслить свою работу – во имя чего трудится лаборатория и каждый из них, существуют ли, кроме заказов, какие-то принципы. То, что предлагал Картос, подверглось замечаниям, поправкам. Однако оказалось, что его это устраивало! Ему надо было найти то, на чем все сходятся!
Собрание ничего не решило – не было голосования, Андреа так объяснил Джо:
— Если люди сойдутся на чем-то, осознают принципы нашей работы, станут их придерживаться и помогать в этом друг другу, то все остальное им можно прощать, можно относиться терпимо.
Андреа менялся на глазах. Немногословный, стеснительный, плохо говорящий по-русски и совсем плохо по-чешски, он быстро набирался уверенности, делался и мягче и тверже, свободней и загадочней. Его назначение начальником лаборатории становилось понятней. Он руководил легко, не нажимая, а убеждая, умело показывая каждому, что тот может. Именно показывал, потому что вдруг выяснялось, что он умеет мастерски паять, монтировать, регулировать, настраивать… У него были рабочие руки, и это сразу вызывало уважение. А загадочным было его превращение из гадкого утенка в лебедя, из никому не ведомого косноязычного грека в руководителя, который свободно мог общаться с министром. Неизвестно, что этот Картос еще преподнесет. Все чувствовали, что он только начал раскрываться – этот черный ящик, полный сюрпризов.
Джо объяснял себе это превращение первыми удачами, страх прошел, Андреа зауважали, и он мог начать реализовывать задуманное. Но одно дело объяснять себе, другое – увидеть. Тот Андреа, который появлялся, был незнаком Джо. В сущности, они ведь никогда не работали вместе. Руками Джо тоже кое-что умел, но соревноваться с Андреа не мог, и язык ему давался труднее. Джо говорил на всех языках одинаково плохо, даже по-английски. Чехи считали, что ему мешает “африкане” его родного Иоганнесбурга. Их невольно сравнивали, всем казалось, что они соревнуются и Джо проигрывает.
Вскоре после лабораторного собрания Джо вызвали в знакомое ему здание, и знакомый ему Юрочкин, поговорив о том о сем, угостив кофе, рассказал, что к ним поступило донесение, будто он, Джо, то есть И. Б. Брук, нелестно отзывается о работах советских атомщиков, охаивает их достижения, клевещет и на рабочий класс, доказывая примитивность чешских и советских рабочих, считает, что их честность, добросовестность можно повысить лишь с помощью программных устройств.
Юрочкин распалился, вскочил.