Беглец
Шрифт:
Приходилось прилагать усилия, чтобы оставаться на месте.
«Волк!» – вспомнил Семеныч. В ту же секунду дикое животное обрело свои очертания и прыгнуло Ей на спину. Несколько кровавых полос разошлись от шеи до поясницы по Ее спине. Она передернулась. Только Ее пальцы, вцепившиеся в край столика, побелели от напряжения. Как и тогда, Она покорно приняла удар, не пытаясь бороться.
Она выглядела беззащитной, но не беспомощной, стойкой и покорной одновременно. Вся злость и ненависть Семеныча прошли в одно мгновение. Весь мир ушел
Семеныч хотел вскочить, но его тело стало ватным. Неимоверными усилиями соединяя все свои клетки волей и заставляя слушаться мышцы, преодолевая противодействие, Семеныч смог продвинуться вперед.
Она все также спокойно смотрела на него через зеркало, только чуть склонила голову набок, шею Ее свело жгучей болью. И той же мучительной любовью пронзило всего Семеныча.
Семеныч напрягся и рывком бросился к Ней, преодолев густую завесу воздуха. Когда он коснулся Ее тела, на миг оно показалось не живым, а мраморным.
Она неестественно прогнулась и обмякла, падая в его руки. Он обессилено опускался на колени вместе с Нею.
Воздух терял насыщенность и медленно приобретал свою нормальную плотность.
Семеныч тяжело дышал. Воздух еще комом стоял в легких, мешая кислороду проникать в кровь, отчего начинала кружиться голова. Вдох и выдох давались с таким трудом, будто останавливались клейкой массой воздуха.
Ее глаза недвижимо застыли на долгую секунду. Семеныч нежно выдохнул на Ее лицо. Она порывисто и глубоко вздохнула, содрогнулась, словно в экстазе, и прикрыла веки.
Ее губы тут же тронула смущенная улыбка, а Семеныч, прижав Ее к себе, облегченно закрыл глаза, налившиеся от напряжения кровью, и рухнул рядом.
Вселенная сузилась до небольшого пространства на ковровом покрытии. С одной стороны оно ограничивалось шелковым покрывалом, ровные складки которого опускались до пола. С другой – прямоугольной аркой узкого столика. Где-то за окном успокаивались и укладывались на ночь чьи-то мечты, утихали желания, рождались и умирали люди, сменяли друг друга чувства, бушевали стихии и лился на землю свет газовых шаров. А здесь вновь восстановилась любовь, оттеснив собою далекий мир.
Она прижалась к Семенычу, расстегнув его пиджак. Семеныч обнимал Ее руками, прижимая к себе.
– Ты видела его?
– Кого?
– Волка.
– Нет. Какого еще волка?
– Никакого, – Семеныч улыбнулся. – А что ты видела?
– Тебя.
– А что ты чувствовала?
– Боль.
– Я видел его…
– А что ты чувствовал?
– Слабость.
– Мне холодно, – Она поежилась.
– Все закончилось, – успокоил он Ее.
– Надолго? – доверчиво уточнила Она.
– Не знаю…
– Ты видел? – Первый позвал Второго.
– Ну и что? Обычное дело – рождение эгрегора.
– Семеныч его видел!
– Да ерунду он видел. То, что его разум
– Хм… – задумался Первый. – Тогда это подтверждает мою гипотезу о том, что мы есть эмоциональный мир людей.
– Мне вообще наплевать, – грубо оборвал его Второй. – Она все испортила! Она вела свою игру, подыгрывая Ребенку! Такой хороший был у меня план. Все идеально: Семеныч теряет работу, семью и любовь – все, почву у него из-под ног было так реально вывести. Он бы рухнул! Спился бы! Он Ее сам убил бы! Сдох бы и Мика. Она теперь попляшет у меня. Своими руками придушу!
– Я не думаю, что ты имеешь право так распоряжаться их жизнями, – засомневался Первый.
– Имею! Они – кто? Жалкие люди в примитивной, грубой форме существования. По сути, их масса тоже постоянна. Рождаются и умирают не по своей воле, а под нашим влиянием. Какая разница, какое их количество, и каким образом они сменяют друг друга?
– Ты знаешь, – Первого охватила, уже ставшая привычной для него, паника. – Это чудовищно. Они производят нас, мы превосходим их так, что они нами управлять не могут и попадают всецело под наше влияние. Это лестница. Они на ступеньке ниже, чем мы. Мы можем ими управлять. А над нами – кто стоит? И сколько этих ступеней?
– Бесконечность! – Второй злился на Нее. – Много ступеней. Только мне смешение не нравится!
– Какое смешение?
– Кто-то из этих людей стоит одной ногой на своей ступени и на нашей. И эгрегоры… Катенок и Мика – они стоят тоже на двух ступенях: нашей и более верхней. А меня раздражает такой беспорядок. Пусть Мика убирается на свою ступеньку. А Семеныч и Она – стоят на своих.
– Ребенок…
– Да. И он тоже в промежутке болтается. Вот из-за таких экземпляров и рушатся все миры. Куда Хозяин смотрит?!
– Хозяин, – Первого стала колотить дрожь при одном упоминании о Хозяине. Произошло столько событий, и они так влезли в земной мир, что за это неминуемо должно последовать что-то страшное.
– Зато Мика уменьшается. Он еле живой, – Второго ничего не беспокоило. У него была цель, которая не терпела ни опасений, ни сомнений. – Ее добью и все. Не вышло с Семенычем из-за нее. А с ней я не буду церемониться!
– Ты или Ребенок? – устало переспросил Первый.
– Он. И я в нем.
– Ты сделал из Ребенка «зверя».
– Ничего страшного. Я не делал, а оказался сильнее его. Это выживание. Он мог бы не впускать меня в себя. Он оказался слабее, – о том, что слабее оказался годовалый ребенок с неразвитым еще сознанием, Второй уточнять не стал.
– Но я в сомнениях. Можно ли все это делать и так нарушать свободу другого существа?
– По факту. Хозяин что-то нам сделал?
– Нет пока.
– Он все видит и знает. Значит, это можно. Убить эгрегора можно?
– Теоретически, да, – согласился Первый.