Беглец

Алгебра Слова

– Нет, не понятно, – сознался Первый. – Так же будет всем лучше. И Семенычу, и Ей, а значит и тебе. И Мике.

– Мне не нужны искусственные добавки! – в бешенстве кричала Катенок. – У нас все прекрасно с Семенычем! И без эгрегоров, без людей, без богов, без условий. Вам не понять этого, рабы иллюзий, чувств и мышления!

– Ой, – Первый смущенно показал на землю. – Там, кажется, что-то случилось.

– Черт, – выругнулась Катенок. – Из-за тебя все. Нельзя надолго выходить из тела! Это смертельно опасно для человека. Больше я видеть тебя не

желаю. Иди в какого-нибудь монаха и философствуй в свое удовольствие. Чуть беды не случилось!

– Там занято все! – воскликнул Первый.

– Сам прошляпил, – пробормотала Катенок.

– Я к Мике пойду!

– Куда хочешь, туда и иди! А к Семенычу не приближайся, иначе я засуну твою сущность в маньяка. Исстрадаешься.

Первого свело судорогой. Телесные наслаждения ему были чужды. И, если он хотя бы принимал то, что происходит между мужчиной и женщиной по их согласию, то на все остальные извращенные формы физической страсти смотрел с неимоверной брезгливостью. С его точки зрения, это было мерзко. Попадать в такое тело – равносильно мучительной смерти с презрением себя.

* * *

Огонь освещал несколько метров от края себя. Все остальное, удаленное от пламени, пространство являлось кромешной тьмой. Семеныч обходил горящую неровную окружность, не обращая внимания на то, что кроме огня ничего не видит. Внутри обугленного вертолета все пылало, и жадные яркие языки вырывались из двери и зияющих окон вверх, сливаясь воедино. То, что было в вертолете, давно стало частью огня.

В сгоревшей и тлеющей траве поблизости валялись куски искореженного металла, под ногами хрустели мелкие осколки стекла…

«Странно, что офицер не захотел остановиться и посмотреть, что горит. Либо он знал? Что, если вертолет взорвали намеренно, а он убрал других свидетелей найденного завещания? Хотел заграбастать имущество Меркури себе? А меня вез в клинику или убить? Ну и убил бы возле пожара, а тело оттащил бы в огонь…»

Семеныч споткнулся о человека, лежащего лицом вниз. Сначала Семеныч принял его за обгоревший черный ствол дерева или часть вертолета, и только рассмотрев, он различил голову, поджатые под тело руки и склеенные огнем, точно приварившиеся, ноги.

Семеныч обошел вертолет по кругу в видимой от огня полосе.

– Ее нет здесь. Она не летела в вертолете, – сказал Семеныч и отошел дальше, где высокую траву не тронул огонь. – Ее задавили вопросами и повезли в клинику. Она, перепугавшись, подписала отказ от наследства. А сейчас офицер даст команду. Ее выпустят. Уже отпустили. Она меня в отеле ждет.

Семеныч метр за метром огибал вертолет по следующему кругу. Руками он лихорадочно раздвигал траву, а ногами тщательно водил по земле, боясь что-либо пропустить.

Сделав еще круг, и еще раз напомнив себе, что Ее не было и не могло быть в вертолете, Семеныч отошел дальше и снова пошел по окружности, почти вслепую обшаривая траву.

Это место его не отпускало. Семеныч и не думал возвращаться обратно. То, как долго он будет бродить

около вертолета, Семенычу тоже не приходило в голову. Он шел словно на автомате.

Круг вновь замкнулся. Семеныч двинулся на полметра в сторону и опять пошел, все так же торопливо и судорожно раздвигая руками траву. Ноги проваливались во влажную землю. На обувь налипала грязь, делая шаг тяжелым, скользким и неуверенным.

Он остановился. Дышать стало отчего-то тяжелее, хотя Семеныч находился от огня дальше, чем ранее. Грудь сдавило, и Семеныч понял, что не в силах больше обходить упавший вертолет и убеждать себя в том, что Ее не могло быть в вертолете.

Непрерывно потрескивающее пламя заметно уменьшилось. Видимость значительно снизилась. Семеныч стоял, пытаясь привести дыхание в норму.

По его спине прошел ощутимый холод.

Семеныч стремительно развернулся: повсюду темнота, а трава уходит в бесконечный мрак. Шоссе не освещалось, но это Семеныч знал, когда они проезжали мимо. Но Семеныч не понимал, почему не видно фар проезжающих автомобилей. Он не мог сейчас сообразить, что дорога находилась наверху склона, и располагась далеко, а глаза его ослеплены ярким огнем, на который он время от времени невольно смотрел. Семеныч огляделся и понял, что теперь не знает, в какой стороне шоссе. Вокруг была чернота.

* * *

Пространство ослепло, оглохло и замерло. Только сердце Семеныча стучало тревожно громко. Исчезли все звуки на свете, кроме жутких ударов его сердца, которые в абсолютной тишине мира ритмично раздавались на многие километры. Закладывало уши от гулкости и безысходности. Земля под ногами мягко расплывалась, точно плотная вода. А тело Семеныча вновь обдало холодом. Удары его сердца стали замедляться.

Семеныч почувствовал, что не слышит второго сердца. Ее сердца. Оно мертво молчало в ответ.

Семеныч, не шевелясь, несколько минут смотрел в одну точку. Ему казалось, что он смотрит в темноту. Сознание возвращалось вместе с шумом окружающей действительности и вялым треском пламени.

Он внезапно стал различать Ее бледные раскинутые руки, повернутую на бок голову, разметавшиеся волосы, закрытые глаза, полуулыбку на лице, полоску живота, видневшуюся между футболкой и ремнем, рваные на бедре и коленке джинсы. Оказалось, что Семеныч уже несколько минут смотрел на Нее и не видел, точно его разум не хотел показывать Ее Семенычу.

Не в силах преодолеть тот единственный метр, который оставался до Ее тела, Семеныч опустился на колени.

«К черту все миры! Хорошие, плохие, прекрасные, ужасные, внутренние, внешние, параллельные, те и эти. Если Ее в них не будет. Пусть будет один, какой угодно. Там, где будет Она. Она. Единственная любимая за всю жизнь», – Она была не просто любимой, Она и была его жизнью в последнее время. Она являлась для него тем, что составляло само содержание его жизни. Семеныч неожиданно понял, что он только что нашел смысл своей жизни. Мгновенно нашел и моментально потерял.