Беглец

Рудин Алекс

Тут над сценой что-то тяжело заскрипело. На головы нам посыпалась известковая пыль.

Я поднял взгляд, и увидел, что непокорная луна наконец-то повисла на своем месте.

Она тихонько покачивалась.

Раздался третий звонок. Грозным хриплым звоном он сообщил нам о том, что спектакль начинается.

— Ни пуха, ни пера, Александр Васильевич, — сказал мне Ковшин.

— К черту! — машинально ответил я.

* * *

А затем началось действие.

От волнения у

меня звенело в ушах, а перед глазами клубился цветной туман. Он был очень похож на туман, который заполняет пространство между магическими мирами.

Эта мысль молнией промелькнула у меня в голове и принесла минутное облегчение.

Я решил, что магия сама с любопытством наблюдает за нашей пьесой.

А значит, все будет хорошо.

Только теперь я понял, почему Марио Кастеллано так упорно заставлял нас репетировать снова и снова.

Теперь я радовался его настойчивости. Если бы не она, я точно забыл бы, что мне нужно делать и говорить.

Конечно, в театре полагался суфлёр. Он сидел на своём месте, под полукруглым колпаком, незаметным из зрительного зала, и свистящим шёпотом подсказывал слова.

Но, честно говоря, я его почти не слышал.

Только лёгкая боль в уколотой ладони помогала мне сосредоточиться.

Я помню, как блестели от волнения глаза Лизы, а я взглядом пытался ее подбодрить. При этом я отчаянно старался не глядеть в зрительный зал. Мне казалось, что все заученные слова и движения вылетят у меня из головы, если я увижу зрителей.

А пьеса стремительно летела к финалу.

Во время нашего диалога с графом Мясоедовым в гостиной его особняка я вдруг обнаружил, что начинаю верить в происходящее.

Я забыл о том, что играю в пьесе. Забыл о том, что вокруг меня декорации, и за мной наблюдают зрители.

Я почувствовал, что по-настоящему ненавижу этого самодовольного аристократа, который отнимал жизни у других людей, чтобы купить себе бессмертие. Мои кулаки сами собой сжались.

Артист, изображавший Мясоедова, невольно шагнул назад и едва заметно кивнул мне с одобрением.

Сразу после этой сцены в спектакле был антракт — он пролетел мгновенно. Я только успел сделать несколько глотков холодной воды и немного прийти в себя.

А затем театральный звонок снова позвал нас на сцену.

И вот начался финал.

Люстры в зрительном зале погасли, и он утонул в темноте. На фоне угольно-черного задника бледным призрачным светом, горела луна.

Мы с графом Мясоедовым в последний раз встретились на Шепчущем мосту.

Мы стояли с ним лицом к лицу, и я кожей чувствовал на себе взгляды зрителей. Но сейчас они не тревожили меня, а помогали, успокаивали.

Я чувствовал, что мы с ними заодно. Понимал, что эти люди — мои союзники.

И когда граф Мясоедов рассыпался

серебристым пеплом, зал выдохнул вместе со мной, радостно и удивлённо, как один человек.

Опустился занавес, и в зале вспыхнул яркий свет.

Ещё не придя в себя после спектакля, мы нервно переглядывались.

За толстым полотном занавеса стояла оглушительная тишина.

Она тянулась бесконечно.

Господин Марио Кастеллано побледнел в предчувствии провала.

Спиридон Ковшин успокаивающе кивнул мне, но я видел, что он сам изрядно нервничает.

И вдруг зрительный зал взорвался аплодисментами и оглушительными криками.

— Браво! — кричали зрители.

— Брависсимо!

— Бис!

— Бис!

Они неистово хлопали в ладоши, и мне снова почудилось, что в двух шагах от меня бушует грозное море.

Занавес снова раздвинулся. Яркий свет театральных софитов ударил мне в глаза, и я привычно прищурился.

Какая-то девушка выбежала на сцену и протянула мне букет. Я неловко поцеловал ее в щеку.

А зал все бушевал и бушевал.

Под этот рев швейцар снова пробрался ко мне.

— С премьерой вас, ваше сиятельство! — крикнул он. — Ну, теперь-то глотните, теперь уж можно.

— Потом, потом! — отогнал его Кастеллано.

Курчавые волосы режиссера окончательно растрепались, а на лице горел счастливый румянец.

— Это успех, Александр Васильевич, настоящий успех! Сразу после премьеры будет банкет, я вас приглашаю. Все оплачивает театр. Нет, к черту театр, я сам все оплачу. Мадонна миа, как я счастлив! Но пообещайте, что следующую пьесу вы отдадите только в наш театр и никому больше.

— Поговорите об этом с Елизаветой Фёдоровной, — пытаясь прийти в себя, ответил я.

Ковшин и Муромцева тоже подбежали, чтобы поздравить нас. Дружески обнимаясь с ними, я вдруг подумал, что артисты по-своему очень счастливые люди.

Возможно, самые счастливые в этом мире.

У них трудная жизнь.

Им часто приходится испытывать горечь провала.

Но и счастье, и успех знакомы им как никому другому.

Кастеллано продолжал что-то говорить насчет следующей пьесы, но я отмахнулся от него и пробрался к Лизе.

Ее обступили кавалеры с букетами, они наперебой сыпали комплименты. А Лиза выглядела растерянной и счастливой.

Хорошо, что мне пришла в голову эта идея со спектаклем, подумал я.

И Лиза как будто услышала мою мысль. Она повернулась ко мне и одними губами сказала:

— Спасибо.

* * *

А на следующий день началась новая суматоха. Мы готовились к свадьбе.

Сам бы, честно говоря, предпочел скромную церемонию. Но я видел, как волнуется Лиза, и понимал, что для нее важно, чтобы все было по-настоящему.