Беглец
Шрифт:
Вечерний ветерок путался в легкой занавеске, пытаясь пробраться в комнату сквозь открытую дверь балкона. Мы сидели в креслах возле журнального столика и пили превосходное "Амонтильядо" двадцатилетней выдержки.
– Прямо из подвалов испанского короля, - сказал Иван, разглядывая вино на свет.
– Красиво, а?
– Да уж, - вздохнула я.
– Слушай, ты не мог бы сотворить какой-нибудь "Данхилл"? А то "Кент" все-таки не мои сигареты.
– Изволь, - он протянул мне пачку "Данхилла".
– Ловко. А что еще ты можешь, кроме сотворения материальных
– Еще...
– Он задумчиво почесал пальцем лоб, подбородок.
– Ну-ка, встань.
Я подчинилась.
– А теперь иди ко мне на ручки.
– Это еще зачем?
– Увидишь.
Он подхватил меня на руки, и я крепко обняла его за шею.
– Теперь закрой глаза.
"Сейчас он меня поцелует", - подумала я, подглядывая сквозь ресницы.
Как будто кто-то выключил и опять включил солнце.
Я ощутила под босыми ногами прохладную шероховатую поверхность и распахнула глаза. Мы находились на крыше невероятного по высоте здания. Огромное небо голубым куполом изгибалось над сверкающим на солнце тысячами стеклянных граней городом внизу. Какой-то толстяк в костюме-тройке шарахнулся от нас в сторону.
– Что за ч-черт...
– пробормотал он по-английски.
– Нью-Йорк, - сказал Иван и подвел меня за руку к остеклению.
– Мы на крыше Эмпайр-стейт-билдинг. Нравится?
– Да, - вымолвила я потрясенно.
– Что да, то да... Это что же, настоящий Нью-Йорк?
– А тебе бы хотелось игрушечный?
– Пятая авеню...
– завороженно прошептала я, - Бродвей, Сентрал-парк...
– Вон, вон и вон, - показал он пальцем.
– Гудзон, Бруклинский мост... Чудеса!
Стоящие поодаль немногочисленные нью-йоркцы и гости города с интересом разглядывали наши босые ноги. Мне пришла в голову идея. Если все это гипноз, то не может же он в самом деле...
– Поехали вниз, - решительно сказала я.
– Погуляем по городу.
Мы спустились в скоростном лифте и вышли под жаркое полуденное солнце.
– Дай мне двадцать пять центов, - потребовала я.
– Зачем тебе?
– он протянул мне монету.
– Раз уж случилась такая оказия, хочу проведать подругу. Она в Нью-Йорке живет. Телефон я помню. Тысячу лет ее не видела. То-то обрадуется!
– И что ты ей скажешь?
– Скажу, что заработала случайно кучу денег и решила прошвырнуться по Америке. Купила путевку. Ты мой спутник и, возможно, даже жених. Как?
– Мне подходит.
– Только вот босиком как-то... И денег у нас нет.
Иван сделал рукой неопределенный жест, и на асфальте перед нами возникли мои босоножки и его стоптанные сандалии. Другой рукой он вытащил из кармана джинсов новенькую стодолларовую купюру.
– Пока хватит?
– А миллион долларов можешь?
– искренне поинтересовалась я, обувая босоножки.
– Да хоть миллиард, - пожал он плечами.
– Только зачем?
– Действительно, - хмыкнула я, входя в ближайшую телефонную будку. Зачем нам миллион долларов - солить их, что ли? Тем более миллиард...
Наташки
Больше знакомых у меня в Нью-Йорке не было, и мы отправились просто бродить по городу.
Уже потом, опять у меня дома, мы лежали на чистых простынях, утомленные любовью (как мне было не пустить его в постель после всего происшедшего?). Моя голова покоилась на его груди, от которой шел слабый терпкий запах молодого мужского пота. В окно робко заглядывал новорожденный месяц, и мои глаза сладко слипались.
– Не смей засыпать раньше меня, - пробормотала я и погрузилась в сон.
Это были, наверное, самые яркие дни в моей пока еще недолгой и не слишком разнообразной жизни. Дни и, конечно, ночи. Любовником Иван оказался тоже совершенно удивительным. Нежным, пылким и неутомимым. Он отдавался любви весь, но и брал все. И я с готовностью и радостью это все ему отдавала.
Так прошла неделя. Половина моего оплачиваемого отпуска. А я ведь собиралась провести его в Крыму... Впрочем, в Крыму мы за это время тоже побывали. И не только в Крыму.
Я перестала задумываться, откуда он брал деньги. Просто они у него всегда были и в том количестве, которое на данный момент было необходимо. Конечно, я не оставляла - особенно в первые дни - попыток узнать о нем побольше. Но он большей частью отшучивался. Или просто молчал. Мне было хорошо с ним. Даже слишком хорошо. И только неясное ощущение тревоги время от времени закрадывалось в мою душу при взгляде в его ярко-синие пронзительные глаза.
Особенно сильно я ощутила эту тревогу, когда однажды на наших глазах трамвай насмерть сбил человека. Мы стояли на тротуаре и дожидались зеленого света, чтобы перейти улицу, а этот мужчина (по-моему, он был пьян) просто шагнул на рельсы. В такой ситуации и Шумахер не успел бы затормозить. Разве что объехать. Но это, повторяю, был трамвай. Раздался тупой удар, и человек, пролетев по воздуху несколько метров, упал к нашим ногам. Я сразу подумала, что он уже мертв, и от страха вцепилась в руку Ивана. А он мягко меня отстранил и присел на корточки перед этим беднягой. Он присел перед ним на корточки и положил свою левую руку ему на грудь, а правую на испачканный кровью лоб. Толпа возбужденных происшествием людей окружила нас. Но совсем близко никто не подходил. Все просто стояли и смотрели. Несколько человек по мобильным телефонам вызвали "Скорую помощь" и милицию. Но "Скорая" не понадобилась.
– Встань, - тихо сказал Иван.
И человек открыл глаза (они оказались карие и совершенно трезвые) и сел, недоуменно оглядываясь по сторонам. Сначала сел, а затем легко поднялся на ноги. Выглядел он совершенно целым и невредимым.
– Пойдем, - Иван взял меня за руку.
– Сейчас начнутся всякие расспросы, а я этого не люблю.
И мы ушли. Никто не пытался нас остановить. И только спасенный Иваном мужчина растерянно глядел нам вслед, словно пытаясь вспомнить что-то очень важное...