Беглая
Шрифт:
Я подозвала фактурата, вывела уведомление. Просто смотрела на знакомые буквы, чувствуя, как лицо начинает гореть огнем от возмущения и протеста.
Гихалья подалась вперед:
— Ну, что там?
Я выдохнула, губы едва слушались:
— Все то же самое. Именное… Мне надлежит завтра явиться в коллегию. Хотят, чтобы я удостоверила получение. Обойдутся!
Я велела фактурату закрыть уведомление, но он будто завис. Ничего не происходило. Я повторила команду, но снова ничего. Вручную тоже не вышло. Я чувствовала, как
— Вот уроды! Безотказное!
Это значило только одно: фактурат непригоден для дальнейшей работы, пока я не удостоверю получение этого проклятого приговора. Непригоден? Пусть так! Он и так сдохнет, не сегодня завтра. Я перевернула сплющенное круглое тельце, открыла крышку на брюхе и выдрала плату. Отшвырнула с какой-то особой злостью.
Гихалья смотрела на меня, широко распахнув глаза. Наконец, вздохнула:
— Да… Но как теперь? Если ты завтра не явишься, коллегия пришлет стражу.
Я с азартом кивнула:
— Пусть присылает.
Гихалья таращилась, не зная, что сказать. Я даже почувствовала некое превосходство:
— Ночью уйду в старые штольни. В Мертвую впадину. Дашь знать, когда они уберутся. Не вечно же будут торчать. А с коллегией я потом как-нибудь разберусь.
Она снова молчала. Я улыбнулась:
— Ну? Что?
Наконец, Гихалья покачала головой:
— Опасно…
— А явиться к этим не опасно? После того, что мы видели?
Она опустила голову, кивнула, признавая мою правоту. Я воодушевилась:
— У них и без меня будет прекрасный выбор. Никто и не заметит. Пересижу пару дней и вернусь.
Гихалья вновь кивнула, поднялась с табурета и взялась за дверную ручку:
— Пойду, соберу тебе еды и воды.
Решимость и настроение метались, как маятник. В одно мгновение казалось, что моя идея прекрасна, и все уладится самым лучшим образом, но уже через минуту я впадала в уныние, и, тут же, пыталась запретить себе эти мысли. Мое решение — самое правильное. Единственно верное в этой ужасной ситуации. Конечно, без фактурата — как без рук, но и это можно пережить.
Я собрала рюкзак. Старые универсальные часы, фонарь, нож, карманную станцию обогрева и теплый свитер — ночью в скалах бывает очень холодно. Наконец, я надела защитную накидку, взяла очки от пыли и спустилась в подсобку. Осторожно выглянула в дверную щель, громко стукнула.
Гихалья стояла за стойкой, что-то терла. В зале царил привычный гвалт, а в щель сочилась пивная вонища вместе с дымным маревом. Гихалья взяла стопку тарелок, перекинула полотенце через плечо и неторопливо направилась в мою сторону. Вошла, плотно прикрыла дверь, отставила тарелки и сосредоточенно посмотрела на меня.
— Собралась?
Я кивнула. Было заметно, что она во всем сомневалась. Нервничала. Поджала алые губы:
— Не передумала?
Я покачала головой.
— Что ж… — Она вытерла руки о полотенце, нагнулась к одному из ящиков и вытащила матерчатую сумку: —
Я сунула провизию в рюкзак, взвалила его на спину. Обняла Гихалью и долго не могла отпустить, чувствуя в груди какую-то гулкую холодную пустоту. Казалось, это чувство уже охватывало меня однажды… Наконец, отстранилась:
— Ну… Я пошла.
Она вздрогнула:
— Подожди! — Порылась в кармане и выудила один из своих амулетов на серебряной цепочке. Надела мне на шею: — Вот… Этот убережет от дурной судьбы. Обернет несчастье добром.
Я инстинктивно зажала амулет в кулаке, улыбнулась, как можно бодрее:
— Ну, теперь мне и вовсе не о чем переживать.
Ганорка лишь молча кивнула.
— До встречи, Гихалья…
Я не стала дожидаться ответа и выскользнула в черный ночной переулок.
5
Плоская обвисшая задница и два сморщенных прыща вместо сисек. А рожа… Клянусь Йахеном, моя охрана смазливее… Даже Селас. Я махнул рукой, приказывая уводить девку. Кузен Крес развалился в кресле, скрестив руки на груди, и изо всех сил пыжился, чтобы не заржать в голос. Почему бы и нет — его Тени были при нем… а мои безмозглые сучки… При одной мысли об этих недостойных меня бросало в жар и ломило в затылке тупой болью. Немыслимо! Слишком хорошо с ними обращались! Слишком хорошо! Я не повторю таких ошибок.
Крес развлекался уже три часа, глядя на мои мучения. А я с трудом держал себя в руках, чувствуя, что еще немного — и кого-нибудь пришибу. Следовало бы начать с коллегии Эйдена, с этих чванливых стариков! Неужели в этой помойной яме так сложно найти хоть сколько-нибудь сносных женщин? Ни одной? Или они их… прячут?
Я повернулся к Кресу:
— Тебе смешно?
Тот поднял руки, демонстрируя открытые ладони:
— Нет… — но, тут же, прыснул со смеху, — прости, да. Пытаюсь понять, из какой шахты они выкопали этих уродин. Последняя — особенно удалась. — Он посерьезнел и развел руками: — Но это не Фаускон, Тарвин. Придется выбрать из того, что есть.
Я потер надбровья, медленно выдыхая — пытался успокоиться. Не получалось — мы теряли время в этой дыре по милости трех безмозглых сучек.
Я посмотрел на Креса:
— Тебе не кажется, что они могут их прятать?
Тот неожиданно задумался, широкий лоб собрался гармошкой. Кузен какое-то время потирал квадратный подбородок, наконец, покачал головой:
— Не думаю. Не посмеют. Эти старики едва не обоссались перед тобой. Они отдадут собственных дочерей, лишь бы мы убрались. — Он с сожалением покачал головой: — Помойная яма, Тарвин. Придется смириться, потому что мы сразу нырнем во врата — остановок не будет. Ты не можешь явиться на Фаускон совсем без Теней — это слишком унизительно. Тем более, для тебя.