Беда
Шрифт:
Николай молча разглядывал его, потом спросил:
– Откуда вы?
– Прилетел из Аллаихи… Два раза чуть не погиб. Попал в пургу. Суровый край! Погоди-ка, это, кажется, унты нашего Коловоротова? – Лазарев быстро протянул к нему руку, но тут же отдернул ее. – Не стоит будить, пусть поспит… Многовато он разъезжает для своего возраста… Да ничего не поделаешь, война…
Тут снова громко заговорило радио:
– Товарищи Тогойкин, Сенькина, Соловьева и Коловоротов, выходите на взлетное поле!..
Наши друзья встревожились от неожиданности,
– Повторяю: товарищи Тогойкин…
Обычно перед приглашением на взлетное поле пассажиров по нескольку раз предупреждали и просили приготовиться. А тут сразу предложили выходить. Но не пускаться же в объяснения. Николай разбудил Коловоротова, и все заторопились к выходу.
Лазарев с Коловоротовым успели лишь перекинуться несколькими словами.
Прихватив немудреные пожитки, они вышли из помещения и погрузились в темноту якутской ночи. До рассвета было еще далеко.
Тогойкин первым оказался в самолете и, шагая по загромоздившим проход, обшитым рогожей тюкам, устроился на переднем месте.
Гул мотора заглушил голоса пассажиров. Самолет взмыл вверх. Позади, вспыхивая огненными зернами, посеянными широкими полосами, остались огни уснувшего Якутска. Плавно пролетев над западной грядой гор, самолет прорезал сумрачное, облачное небо.
Николай обернулся и взглянул на своих.
Обе девушки накрылись одним пуховым платком и, прислонясь друг к дружке, видимо, уже дремали. Коловоротов полулежал чуть в сторонке от них и собирался курить. Остальных пассажиров Тогойкин не знал: их было всего несколько человек, все в военной форме.
Тогойкин поднял воротник пальто, потуже сжал рукой концы воротника и решил поспать. Сон и в самом деле быстро одолел его.
Проснулся он оттого, что кто-то храпел возле самого уха. К его плечу привалился здоровенный смуглый мужчина. Такой захрапит – кого хочешь разбудит.
Тогойкин взглянул на часы. Оказывается, они в воздухе уже более часа. На востоке едва обозначился рассвет. Они летят над клочьями рваных облаков, похожих на льдины во время весеннего ледохода. И будто нет под ними земли, не видно ни лесов, ни полей, ни долин.
Николай продрог, у него затекли ноги. Он осторожно отодвинул соседа, встал и немного прошелся. Катя Соловьева спала, обняв свою маленькую подругу. Та уютно устроилась у нее на груди. Катины пышные светло-русые волосы рассыпались по плечам. Пуховый платок сполз и валялся у их ног.
Тогойкин постоял, посмотрел на подруг, поднял платок и осторожно накинул его на голову Кати. Кто-то потянул его за рукав. Он обернулся. Его звал к себе капитан. Несмотря на свой маленький рост и чрезвычайную худобу, он был обладателем весьма увесистого носа. Приветливо улыбнувшись, как старому знакомому, капитан похлопал ладонью по свободному месту, приглашая Тогойкина сесть рядом.
– Вы ведь возвращаетесь с пленума комсомола? – спросил капитан, приблизив лицо к самому уху Тогойкина, когда тот уселся. – А кто эти девушки?
Еще двое военных тоже пересели поближе к ним, и завязался
Капитан Иванов работал в политотделе, он был парторгом управления авиатрассы.
Узнав, что Тогойкин и обе девушки – комсомольские вожаки трех разных районов, он кивнул в сторону подруг и вполголоса спросил:
– И эта маленькая? Первый секретарь в Токко? Двадцать четыре года? А большая? Секретарь Олекминского? Ну, она – ладно… Маленькая даже старше, выходит, большой!
– Дело, видно, не в росте, – улыбнулся Тогойкин. – И вы как будто не из крупных!
Все засмеялись.
– Верно, верно! – сказал Иванов, продолжая смеяться. – Если бы людей назначали по весу и по росту, то мы бы с капитаном Фокиным оказались на самых низких должностях, – Иванов указал подбородком в сторону человека, который сидел, сложив руки на груди, и, мерно покачиваясь, разглядывал верхнюю обшивку самолета.
Однако человек этот почувствовал, что речь идет о нем, легко вскочил с места и сел по другую сторону Тогойкина. Кто-то повторил остроту Иванова, и Фокин, подняв кверху свое мясистое лицо, расхохотался.
Начальник снабжения авиатрассы Эдуард Леонтьевич Фокин оказался очень веселым и компанейским человеком.
Шел общий разговор обо всем и ни о чем.
– В такой большой самолет берут так мало людей. А в авиапорту полно народу, – заметил Тогойкин.
– Э-эх, милый, ведь это же не пассажирский самолет! – капитан Фокин широко развел руками и отрицательно покачал головой. – Это самолет не для перевозки пассажиров. Видишь, сколько груза.
– Так ведь заодно бы можно…
– И заодно нельзя, – усмехнулся в ответ Иванов. – Это только вас, секретарей, чтобы вы скорее взялись за дело, чтобы… – не договорил Иванов и почему-то припал к окошку. А когда Тогойкин поднялся, чтобы пойти на свое место, Иванов порывисто обернулся и схватил его за рукав. – Погодите, погодите, товарищ…
Тогойкин остался. Он смотрел на своих спутников и не понимал, почему они все умолкли, к чему прислушиваются, почему так, тревожно переглядываются. Он тоже прислушался, но, кроме гула мотора, ничего не услышал.
Вдруг из кабины выскочил летчик. Высокий, стройный, с орденом Красной Звезды. Он потряс за плечо того человека, который уснул, привалившись к Тогойкину, и увел его к себе.
Иванов легонько толкнул молоденького паренька и, сказав: «Губин, Вася, иди», кивком головы указал ему в сторону кабины.
Паренек с едва пробившимся пушком на верхней губе вскочил и, по-журавлиному перешагивая своими длинными ногами через тюки, скрылся в кабине.
Тогойкин поднялся, решив пройти к своему месту, а по пути разбудить девушек. Он уже протянул к ним руку, но Иванов сильным рывком за рукав остановил его и отрицательно замотал головой. Тут Николая вдруг так качнуло, что он невольно попятился и уселся на пол. Он попытался вскочить, но упал на колени. Поднимаясь и падая, он все-таки добрался до своего места, навалился грудью на сиденье и наконец сел нормально.