Баженов
Шрифт:
— М-да, — задумчиво произнес Каржавин и загадочно улыбнулся. — Ладно, уломал ты меня. Вели казенную бумагу писать. Остаюсь. На досуге поразмыслим, может, чем и помогу.
Баженов подал ходатайство о необходимости пополнить штаты Кремлевской Экспедиции и архитектурной команды. И не только за счет архитекторов, художников, мастеровых. Он нуждался также в людях, хорошо знающих математику, иностранные языки. «Теперь я приискал одного, учившегося в чужих краях 13 лет сперва на своем коште, а потом несколько годов и на казенном, — писал Баженов начальству, — а содержание его последнее было бы зависимо от Коллегии иностранных дел, откуда он имеет и отпуск с награждением чина коллежского до приискания себе в другом месте службы. Ныне он желает быть при мне в помощниках; должность его и знания не в чертежах и не в рисунках, но именно в рассуждениях о математических тягостях, в физике, в переводе с латинского, французского и с эллино-греческого языка авторских сочинений величавых пропорций архитектуры, да и, впрочем, что в
Вскоре после приезда в Москву Баженов женился. Его супругой стала Аграфена Лукинична (до замужества) Красухина.
К сожалению, о жене архитектора, их детях, да и вообще о семейной жизни Баженовых сохранилось чрезвычайно мало сведений.
Аграфена Красухина была единственной дочерью каширского дворянина, рано умершего в чине сержанта. В их небогатом имении всеми делами ведал «невесть откуда и как назначенный опекун» С. С. Галдилин, человек жадный, с авантюрными замашками. Он мечтал окончательно завладеть имением Красухиных, пользуясь безропотностью и кротостью законной наследницы. Галдилин, жаждущий, кроме того, карьеры, умудрился каким-то образом в Комиссии по составлению нового уложения, которая начала свою предварительную работу в Москве с июля 1767 года, быть представителем сразу от двух сословий. Аграфена и ее опекун жили в это время в доме Каржавиных, в Замоскворечье. Кстати, именно в этом районе города, на берегу Москвы-реки, напротив Кремля, обосновался затем и Баженов. Будучи в Москве, он навещал Каржавиных, где и познакомился со скромной девушкой. Между Аграфеной и Баженовым с первого знакомства возникла любовь. Вскоре они поженились.
НАДЕЖДЫ И РАЗОЧАРОВАНИЯ
Императрица Екатерина Алексеевна, как и многие ее современники, уверовала во всемогущество разума. По этому пути она устремилась к Олимпу славы.
«Я начала читать, потом писать Наказ Комиссии Уложения, — сообщает Екатерина. — Два года я и читала и писала, не говоря о том полтора года ни слова, но следуя единственному уму и сердцу своему с ревностнейшим желанием пользы, чести и счастья империи». Свой выбор она остановила на философских трудах Монтескье. Его смелые мысли соответствовали ее решительному настроению. Этот сторонник дворянско-конституционной монархии нападал на основные пороки, порождаемые неразумной организацией человеческого общества. Его главный труд — книга «О духе законов» стала «молитвенником» Екатерины. Она признавалась: «Для пользы своей империи я обобрала президента Монтескье, не называя его, надеюсь, что если с того света он увидит мою работу, то простит этот литературный грабеж для блага двадцати миллионов людей, какое из того должно последовать». Однако Екатерина не только «обобрала» прославленного философа, но и основательно «отредактировала» его.
Монтескье выступает против «злоупотреблений власти». Он пишет: «Если в руках одного и того же лица или учреждения власть законодательная соединена с исполнительной — свободы не существует». Этот аргумент императрицу не устраивает. И она логично, как ей кажется, доказывает разумность противоположного: «Пространное государство предполагает самодержавную власть в той особе, которая оным правит». «Всякое другое правление не только было бы России вредно, но и вконец разорительно».
Оправдание своей монархической позиции Екатерина находит и у западных философов. Она учится у Вольтера примирять свободу с могуществом абсолютной власти. «…все прочие, — пишет она в 1764 году, — медлительнее в исполнениях и многое множество страстей разных в себе имеют, которые все к раздроблению власти и силы влекут, нежели одного государя, имеющего все способы к пресечению всякого вреда и почитающего общее добро своим, собственным».
Екатерина строит для себя следующую формулу: произвол — это бесчеловечно. Миром должен править разум. Но его должен кто-то олицетворять. Вольтер учит, что таковым должен являться просвещенный монарх — верховный судия и покровитель справедливости, честности, разума. Таким образом, Екатерина с помощью авторитетных философов решает давнишний спор о том, что такое «хороший царь» и почему самодержавная власть может быть наилучшей формой правления.
У Вольтера, между прочим, Екатерина нашла и то, что, по ее мнению, недоставало у Монтескье, который выдвигал слишком общие тезисы, подвергал многое жесточайшей критике, из чего почти следовало, что надобно все радикально менять. Вольтер не столь мрачен. Он признает абсолютную власть и допускает возможность свобод, в том числе свободу нравов, предлагая, как дотошный лекарь, лечить конкретные язвы на теле общества.
Так в своем Наказе императрица помирила Монтескье и Вольтера. Теперь ей предстояло запастись лекарствами для лечения язв. В этом деле большую услугу ей оказал другой философ — итальянец Беккарий. Почти вся десятая глава Наказа
«Блаженство каждого и всех» — золотые медали с такой многообещающей надписью были выпущены специально для избранных депутатов, которым надлежало ознакомиться с Наказом и на заседаниях созданной комиссии разработать и утвердить новое уложение. Делегаты были избраны от всех сословий, государственных учреждений и органов власти, пахотных солдат, крещеных и некрещеных некочующих народов, за исключением помещичьих крестьян. Они съехались в Москву в 1767 году, 30 июля приняли в Успенском соборе присягу, а затем под командованием генерал-прокурора Вяземского отправились в Коломенский дворец. Здесь начались заседания, «при каждой статье родились прения».
Горы бумаг, протоколов, записок, докладов, предложений росли не по дням, а по часам.
17 августа в комиссию пришло пополнение из числа гвардейцев. В их числе был и Николай Новиков. Он стал вести «дневные записки в комиссии о среднем роде людей». Эта нелегкая, кропотливая, но интересная работа, к которой Новиков относился с увлечением, по существу, в дальнейшем и натолкнет его на журналистскую и издательскую деятельность.
Дебаты разгорались. Депутаты осмелели, вошли во вкус. Екатерина с тревогой следила, как «они более половины того, что написано мною было, помарали». Гражданское возбуждение нарастало. Генерал-губернатор Малороссии Румянцев предлагал «пройти со вниманием течение минувших времен и рачительно разыскать все причины, вредившие общему благоденствию и силе законов». Пахотный солдат Жеребцов требовал всеобщего образования. Дворянин Григорий Коробьин настаивал на крестьянской реформе, оправдывал крестьян-беженцев. Одни отстаивали свою «породу», другие, как Иван Смирнов, требовали, «чтобы дворянство и преимущества оного не доставались по наследству, но чтобы всякий старался достигать их по заслугам. И судить дворян следует по законам, которые установлены для всех других людей в государстве».
Споры затягивались. Они даже успели изрядно поднадоесть императрице. Она, видимо, рассчитывала больше на парадный триумф затеянного ею мероприятия и никак не думала, что жизненные проблемы намного сложнее, запутаннее, прозаичнее, чем философские умозаключения, изложенные в Наказе. К тому же в комиссии стали поговаривать о частичном ограничении монаршей власти и расширении правительственных прав. Некоторые депутаты отошли от вольтерьянства, их позиция была в русле руссоизма. А это уже совсем никак не вязалось с настроением императрицы. Делить с кем-то еще лавры славы — это не входило в ее планы. К абсолютной власти она быстро привыкла.
Чересчур бурная деятельность комиссии и туманный, мечтательный либерализм, изложенный в Наказе, вошли в явное противоречие с планами Екатерины. Но отказаться от фолианта, который успел так сильно нашуметь и принес ей мировую славу, — это было выше сил императрицы. Оставалось признать его ценность, но лишить Наказ законодательной силы. «…и остался Наказ Уложения, — пишет Екатерина, — яко напечатан, и я запретила на онаго инако взирать, как единственно он есть: то есть правила, на которых основать можно мнение, но не яко закон, а для того по делам не выписывать яко закон, но мнение основать на одном дозволено». В декабре 1768 года штаты комиссии намного сократились, депутаты были распущены. Им туманно пообещали, что созовут вновь, когда появится такая необходимость.