База 211
Шрифт:
Отец угрюмо молчал, стоя у двери, то ли караулил, то ли просто не знал, где ему лучше быть. Они стали снимать с себя одежку, пастор сказал, что не надо, и так довольно греха. И брат ответил, что жалко, ведь пропадет. Тогда чужие мужчины посуровели еще больше и вскинули вдруг ружья наизготовку. Близнецам стало страшно, но они еще не верили, что это на самом деле, а не просто какая-то непонятная игра или наказание за проступок.
Они разделись и сделали, что велел им пастор Юрген. Вдруг зарыдала мать, так внезапно и резко, будто над ними обрушилась крыша. Заохал и осел на скамью пастор, а еще раздались два металлических щелчка, очень неприятных и тревожных для их тонко слышащих ушей. И тут крикнул отец, всегда молчаливый и глядящий больше в пол, он сейчас был очень решителен:
– Не надо! Я сам! Я сам! – Он подошел к мужчинам, обеими руками схватился за дула, скрестил их наискосок, потом с усилием пригнул к коленям охотников: – Я сам!
Кругом наперебой загалдели, мать все еще плакала, пастор прикрывался молитвенником. Звучали угрозы сжечь
Близнецы к тому времени давно оделись, только коротенькие полушубки оставили, ведь в комнатах было тепло. Но теперь им велели идти, и пришлось опять влезать в тяжелую овчину, они еще ничего все равно не понимали, а спрашивать опасались. Впрочем, пастору Юргену видней, может, их тоже ведут каяться в лес, где они напроказничали. Детям так и не удалось выяснить толком, что же они такого натворили, ведь ни брат, ни сестра не хотели Хассо плохого, даже пугать его не собирались.
Они вместе с толпой домашних и хуторян пришли в лес, все, кроме матери, та осталась рыдать в доме, закутав голову в платок, как будто о покойниках. А в лесу, не очень далеко, почти у кромки, детей поставили рядышком подле костлявого, заснеженного дерева, и все прочие отошли. Тогда отец взял одно ружье, а самый старший брат – другое. И кто-то сказал, что простые пули, наверное, не годятся, а кто-то ответил, что ничего, пастор их благословил именем Иисуса и этого достаточно. И лишь в тот миг они поняли. Наконец поняли. Не все и не совсем. Но одно достаточно хорошо – в них будут стрелять, чтобы убить навсегда. И брат засмеялся – над отцом, над братьями, над пастором Юргеном, взял за руку сестренку и тихо сказал: «Ну их всех к черту, они будут теперь жить сами, и пусть она не боится». А после грохнули два выстрела одновременно, и противно запахло порохом. Конечно, при обороте пули тут же выпали на снег. Да разве так надо! Разве этим их возьмешь, вот глупцы. Жалко было лишь одежку, хорошие полушубки и сапожки почти новенькие, но делать нечего. Пока перезаряжали, пока ругались на чем стоит белый свет, их уходящий в чащу след только и виден был при свете тусклых масляных фонарей.
Всю зиму они прожили вдвоем. Прямо в лесу, среди зверья. Поначалу было немного противно употреблять в пищу жаркие от свежей крови, мягкие заячьи тушки, но голод заставил их побороть гадливость, а потом они привыкли и даже научились ловко потрошить клыками. Еда была нужна им, без еды получалось мало сил, а необходимо ведь бегать и ловить, заяц сам в зубы не пойдет. Да еще капканы в лесу, но они-то знали, что это такое, видели у отца не раз, а вот старый их знакомец, куцехвостый волчишка, все-таки попался, искровенил всю лапу, визжал и скулил от горя. Они его услышали и потому пришли. Спасать. Чуть не околели, ведь чтобы разжать палкой стальные челюсти, им пришлось обернуться назад, а голыми на свирепом морозе не больно простоишь. Да еще привязали кое-как обломок ветки к задней лапе – бедняге ее переломило, как сухую веточку, – чтобы срослась правильно и чтобы по весне волчишка смог бегать как следует. Но куцехвостый не отстал от них, поджав под себя раненую конечность, увязался следом, хотя и косился боязливым глазом. Его тоже можно было понять, на трех лапах шибко по следу не пойдешь. Пришлось делиться с ним зайцами, пока кость не срослась. Тогда куцехвостый от них ушел, явно с облегчением, все же напоследок ткнулся мордой в каждого из близнецов. На прощание. А в лесу уже наступала весна.
Когда сошел весь снег и на опушки стало светить прохладное, но уже спасительное солнце, они снова на время обратились к человеческому состоянию. Нужно было поговорить. Почти всю зиму молчали, ведь чтобы перекинуться парой слов, пришлось бы околевать на морозе по колено в снегу, а коленки-то голые. Тогда они и придумали себе нынешние имена, взяли ниоткуда, может, где-то слышали похожие и по ассоциации со смутным воспоминанием назвали друг дружку. Игер и Тили. Братик и сестра. Про дом они и думать забыли, какой это теперь им был дом! Дети леса, настоящие сироты, только не беспомощные, отнюдь. Уже ясно им было, они – не как все. Точнее, вообще как никто. Но и с волками жить им не хотелось, хотя куцехвостый был ничего себе товарищ. Хотелось к людям, и спать в нормальной кроватке, а не зарываясь в снег или нору, хотелось молока и хлеба и чтобы в кухонном очаге огонь, чтобы носить брюки и башмаки, чтобы читать книжки. Много ли узнаешь в лесу? К ним взывала та часть разума, которую принято именовать человеческой, в отличие от звериных хитростей и знания, и эта – та часть, ненасытная и уже разбуженная учением, приказывала им вернуться назад, к людям. И тогда брат принял решение. Хватит с них хуторов и колонистов, хватит вил, ружей, капканов, ножей. Дикие, отсталые люди, зато он слышал от одного человека, что с той, другой стороны совсем иная идет жизнь. Там переделывают старого человека
Сказано – сделано. Пограничникам и горя мало, что следить за зверьем, шляющимся туда-сюда, оно, зверье, государственной принадлежности не имеет и паспортов ему не выдают. Только держать ушки на макушке, чтобы ненароком не подстрелили и не стали на тебя охотиться. Это тоже не беда, но задержка в пути, а лето уже подступает, здесь оно коротко.
В первой же попавшейся деревеньке, и впрямь на редкость невзрачной и нищей, заночевали в каком-то сарае на остатках соломы, а на рассвете разжились: брат – короткими драными штанами по грудь с самодельными помочами, линялыми обносками, но их можно было надевать. Тили нашла себе на чужом плетне серую холщовую юбку, тоже рвань, какую не жалко, натянула под самое горло, прогрызла дыры по бокам, получилось платье. Им не стало стыдно даже за воровство, слишком уж жалкими выглядели обноски, все же кое-как прикрывали наготу, они пошли себе потихоньку прочь, нечего в деревеньке знать, с чьего забора что взято. Пошли в открытую по дороге, довольно пустынной, лишь однажды мимо пронесся задрипанный грузовичок-полуторка, и сонный, смуглый от застаревшей грязи парень помахал им рукой, он не остановился – ехал в другую сторону, но приветственный жест близнецам понравился.
Так они бродили несколько дней, питались чем придется. У каждого забора, где приходилось останавливаться поневоле передохнуть, им выносили попить и поесть, расспрашивали, но дети не понимали русского языка и вежливо улыбались в ответ, их звали в избы, но они показывали на дорогу, мол, надо спешить, и шли дальше: им очень понравилось идти и смотреть кругом. Здесь в действительности было очень бедно. Но и ласково. Местные крестьяне имели мало, а делились охотно, тем более с детьми – на Тили уже красовалась вязаная старая кофта, вполне приличная, одна старушка подарила, просто взяла и сняла с себя – пошел дождь, а старушка ждала кого-то у калитки. Игер разжился рубахой-косовороткой, сильно застиранной и не по размеру огромной, тоже дала одна женщина вместе с куском хлеба и серой солью, завязанной в обрывок тряпицы.
Они старались на слух угадать неловкие слова русской речи, разобрать чужие буквы на красных полотнищах, каких было везде в избытке. Так решил Игер, прежде чем идти в государственное учреждение и заявлять о своей беспризорности. А то мало ли что подумают, решат, будто шпионы, он уже слышал, как расправляются с чужими соглядатаями на этой, русской стороне. Но бродить все же им пришлось недолго, может, несколько недель. Пока близнецам не повстречался на дороге человек их судьбы. Причем встреча произошла на дороге в буквальном, а не в переносном смысле.
Тили в тот день очень сильно стерла ноги, с обувкой у них была настоящая беда, ее пожертвовать никто не мог, сельские детишки сами летом бегали босиком, здесь пара башмаков выходила дорогим и редкостным удовольствием. А дорога, ведущая из одной бесконечной и сиротливой деревеньки в другую, оказалась на этот раз каменистая и в ухабах, и Тили разбила свои нежные ножки до крови. Брат пытался уговорить ее идти дальше, обещая в следующем местечке что-нибудь придумать и даже, если нужно, украсть, только пусть она не плачет, пусть встанет, он может ее немного понести, хотя и устал сам. Но Тили продолжала плакать и начала уговаривать брата обернуться, чтобы идти было легче, хотя бы и лесом. Но он сказал: если вылечить ноги или побегать немного – то, пожалуйста, а чтобы дальше так идти – то нет. Куда одежку денут и где потом возьмут другую? И эти-то лохмотья, которые на них теперь, еле-еле раздобыли. Он уговаривал сестру, Тили продолжала плакать, все сильнее и безутешнее, а со стороны леска, где дорога уходила за поворот, послышался шум автомобильного двигателя. Они не обратили внимания, сильно занятые собственными делами. Но вскоре возле них затормозила очень пыльная легковая машина с открытым верхом и на высоких колесах. В машине сидели двое мужчин: один за рулем, совсем молодой парень в новенькой военной форме, однако серьезный не по возрасту, а рядом, тоже впереди, дядька средних лет, и тоже в форме, отделанной по вороту малиновыми нашивками с продолговатыми полосками.
Этот дядька и подошел, присел перед детьми, что-то спросил. Игер замотал головой, как бы давая понять – помощь не нужна, хотя это выглядело глупо. Ведь Тили продолжала плакать все горше, особенно когда краем глаза ухватила на лице у дядьки участливое, сердобольное выражение. Дядька этот продолжал еще что-то говорить, потом задумчиво замолк и вдруг сказал несколько слов на эстонском. Обычное приветствие, но Игера оно почему-то сразу успокоило, брат ответил и доверительно сообщил дядьке, что сестра разбила ноги, они теперь не могут идти дальше. Он надеялся втихомолку, что их предложат подвезти с собой, и тогда Тили перестанет плакать, а дальше видно будет. Но дядька вдруг засмеялся, развел руками и на примитивном немецком языке поведал, что эстонского больше не знает, только эти два слова, но если они понимают, как говорят в германских землях, то он к их услугам. Дети обрадовались, Тили даже отвлеклась от плаксивого дела, посмотрела на дядьку уже открыто.