Баязет
Шрифт:
— Им хотелось поскорее избавиться от нас! — сказал Низам Халдар.
— У них свои дела, — уклончиво отозвался Халиль.
— А слышали, как эти негодяи называют повелителя?
— Они и Курдай-бека прозвали Пауком. Что ж поделаешь: простые люди.
— Простые?
— Не из царедворцев же Ширван-шаха!
— Пастухи тоже простой народ. Но зачем пастухам шляться среди ночи?
— Сейчас мы пошлём нашего десятника. Пусть подстережёт этих… пастухов. Мы разберёмся, где у них стада, которые кормятся хлебом.
И засмеялся:
— Дадим урок Пауку, как надо ловить разбойников.
Они поднялись
— Кто идёт?
— Свои.
— Своим тут незачем шляться. Стойте!
Их окружили. Старший увидел азербайджанский армячок на Халиле:
— Какие ж это свои? Хватай их!
Им закрутили руки назад и поволокли во двор Курдай-бека. Халиль молча упирался, а Низам Халдар, увидев среди двора здешних конюхов, прохрипел:
— Эй, отгони от нас этих…
Халдара толкнули, и подвал, где содержались узники, поглотил царевича.
Конюх узнал Халдара и побежал к Курдай-беку. Не сразу его допустили в комнату.
Хмельной и усталый Курдай-бек отмахнулся:
— Кто б ни попался — базар рядом. Поутру всем напоказ — петля на шею, и слава аллаху!
— Да гляньте ж! — закричал конюх. — Гляньте ж, кого они поволокли, это ж ваши гости!
— Какие там… Их же с улицы! Из ночной тьмы! Какие ж гости? Пьян? А?
— Наши, которые от повелителя.
Курдай-бек с сомнением поднялся было, но поленился и вместо себя послал писца.
Засов уже задвигали на двери темницы, когда писец, ленясь и нетвёрдо шагая, вышел во двор. Он был рад, что засов задвинут и на этом всё кончится, ибо открывать темницу ему не приказывали.
Но конюх, лучше понимавший, что означает поимка гостя, прибывшего от повелителя, поволок писца к двери, сам отодвинул засов и, крепко держа за халат ослабевшего писца, крикнул в чёрную пропасть подвала:
— Эй, гость! Выходите!
— Дай нам руку! — глухо откликнулся Халдар. — Из этой ямы нелегко вылезти.
Следом за Халдаром наружу выбрался и Халиль. Вырвав на чьих-то рук плётку, он кинулся в залу. Но у дверей его остановили:
— Чего тебе?
— Где этот ослиный зад?
— Кого тебе?
— Курдай-бека! Кого же ещё?
В это время один из шемаханцев, загулявший на пиру, закричал:
— Вот он вор! Поймали! Ай, молодцы! Стащил кафтан мой! И колпак!.. Держите! Держите крепче!
Курдай-бек, любопытствуя, пошёл к столпившимся у дверей. Он растолкал гостей, чтобы тут же, на глазах у всех, повесить воришку и такой скорой расправой украсить пир, по примеру повелителя, склонного каждый большой пир сопровождать казнями преступников.
В это время вырвавшийся у стражи Халиль с размаху ожёг лицо Курдай-бека ударом плётки. И добавил, крича:
— Знай, кого хватать. Знай, кого! Знай!
Курдай-бек осел на пол. Гости отшатнулись.
Халиль сорвал с головы колпак и швырнул его в лицо хозяину.
Царевича узнали.
Все, кто был, кинулись прочь из комнаты.
Только визирь мирно спал на своём месте.
В этой суете ушло то время, когда ночная стража могла подстеречь сомнительных пастухов.
Десятая глава. КУЗНИЦА
Марага
На перекрёстках больших торговых улиц, уставшие бодрствовать всю ночь напролёт, задрёмывали ночные воинские караулы.
Луна завершила свой путь по звёздному небу. Звёзды потускнели.
Прокатилась и смолкла ночная перекличка ослов. Близилось время подниматься к первой молитве, дабы у аллаха испросить мира и удач на грядущий день.
Хатута сидел во тьме кельи, когда перед рассветом услышал, как, просмурыгав по двору тяжёлыми туфлями, старик остановился за дверью, постоял там и, тихо отворив узкую створку, вошёл с кувшином в руке:
— Спишь?
— Какой сон!
— Снял бы ты свой халат.
— Давно снят. Вот он, тут.
— Дай, я его схороню. А ты надевай-ка мой. Он неприметный, войлочный, как у всего здешнего люда. На-ка, надень да ступай ко мне в сторожку, посиди там, пока народу на улицах нет. А как услышишь, что люди идут, ступай и ты. В мечеть так в мечеть. На базар так на базар. Где люднее, там и побудь со всем народом. Надвинь шапку пониже да ходи повеселей, посмелей, как с чистой совестью. А как весь базар проснётся, отправляйся к дому, где городской судья судит, в самой середине базара, от Купола Звездочётов налево, через Сундучный ряд. Там, в том ряду, ихний караван-сарай, Султанийский. Из того караван-сарая самаркандские купцы своему каравану ищут проводника на Шемаху. Дорога тебе знакомая. Скажешь: пришёл, мол, из тех мест к брату, да брата, мол, не нашёл, приходится назад идти. А что им проводник нужен, на базаре, мол, слыхал. Про меня молчи. Они тебя возьмут, так дня через два либо три отсюда тронетесь. А там зря на глаза не лезь, но и без крайности не прячься, — не приметили б, что боишься кого. За два дня тебя едва ли хватятся, а и хватятся — не сразу на след нападут. В лицо тебя мало кто помнит, а охоту ведут по алому халату. Бог милостив, выскользнешь из города, а вокруг дорог много.
Говоря это тихо, медленно, старик устал от долгой речи и, помолчав, прислушался.
Постоялый двор спал. Где-то далеко за городом, на кладбище, жалкими детскими голосами рыдали шакалы.
— Вот как, сынок! Запомнил? А там — в Гандже — своё место сам найдёшь, а случится в Шемаху зайти, помни: там за базаром, когда стемнеет, песни поют. То в одном доме, то в другом. Понял? Халат давай, я его схороню.
— Спасибо, отец!
Старик в темноте туго скрутил лощёный халат, просунул его в горло кувшина, опустил на кувшин крышку и, отослав Хатуту вперёд, подождал, прислушиваясь у приотворенной дверцы.