Баязет
Шрифт:
Он опять подошёл к окну.
После дневного дождя в завечеревшем городе стало прохладно, тихо.
За окном он снова увидел крышу древнего здания. Там, за куполами, похожими на опрокинутые чаши, горел огонёк и какие-то люди неподвижно сидели, внимая певцу.
Ещё в прежние поездки по этим местам Халилю случалось послушать, как пели здесь, как, бывало, рыдали от страсти азербайджанские певцы.
Он прислушался; певец пел:
Её смех курчавится, как волоски на висках…Глаза
— …как волоски на висках!
У Шад-Мульк они черны и тоже курчавятся. А свои сорок девичьих косичек она заплетает в одну змею и ею туго обкручивает голову, но конец выпускает, как край чалмы, и пучок косиц свешивается над головой, как хохолок. Лишь перед выходом в гости отпускает она свои косички за спину, как сорок змеек. Лишь в гости. А когда он приходит в их дом и она ходит при нём, не скрываясь, её косички всегда связаны в одну большую, в одну тугую, в одну до синевы чёрную… А кончики топорщатся, как хохолок. И если он шепчется с ней, они щекочут его лицо.
Он улыбнулся:
— Как волоски на висках!.. Её смех курчавится… Им, верно, хорошо там сидеть на крыше около огонька и слушать песню. Видно, это милые люди, у каждого какая-то любовь. Не пойти ли к ним?
Поднималась молодая луна.
Гости ещё не разошлись, шумели голоса: там оживились, разговорились в отсутствие царевича.
Халиль приказал позвать Низама Халдара, которого полюбил в этой поездке за весёлый нрав.
— Как бы нам пройтись по городу, брат Халдар?
— Не опасно ли? Кругом разбойники. Пришла весть: опять небольшой обоз перехватили, из Султании. Всю охрану перестреляли. И это уже в который раз в этих местах! Наши люди боятся здешних дорог. Сам Курдай-бек перестал выезжать в город, отсиживается дома. Стража его, говорят, ночью боится темноты. А на вас такой халат!
— С Курдай-беком ещё будем говорить. А халат… Ты прав, лучше мой дорожный надеть.
— Он не просох ещё. Ведь под каким дождём ехали!
— Поищи чей-нибудь на пиру. И пойдём. Душно здесь, а там вон поют. Слышишь?
Сам любивший петь, Низам Халдар прислушался:
— Не знаю этой песни. Никогда не слыхал. Хороший голос. — И, послушав ещё, убеждённо повторил: — Очень хороший.
— Сходим к ним. Они нам ещё споют.
— Я пойду поищу халат.
Но нашёлся только отложенный к стене кем-то из гостей синий азербайджанский армячок.
— Тогда уж и шапку давай азербайджанскую. Погляди там.
— Шапка не шапка, есть колпак из рыжей овчины, как у них у всех. Надевайте. Она с этим же армячком лежала.
В воротах, приняв их за расходящихся гостей, слуги Курдай-бека открыли калитку.
Они прошли через безлюдную базарную площадь, мутно озарённую мерцающим светом месяца, и свернули в ту узенькую ступенчатую улочку, где напротив мечети темнело старинное здание.
В низеньком портале тяжёлая створка ворот нехотя подалась, когда Низам надавил плечом.
Какой-то юноша встретил их, удивлённый, что кто-то забыл запереть ворота:
— Как
— Там отперто.
— А что вам?
— Мы наверх. Туда, где поют.
— К отцу Фазл-улле? А кто вы?
— Приезжие певцы.
— Ступайте. Знаете, где лестница? Там, направо, в самом углу, внутри стены. Там темно. Ступеньки слева.
— Спасибо!
И они ощупью поднялись на крышу, а юноша, опасливо выглянув на улицу, торопливо запер ворота на широкий засов.
Они постояли за одним из куполов, чтобы нежданным появлением не прервать певца. Он пел:
Если б капли слёз не стекали мне на уста, Я бы умер от жажды в духоте этих лет…Халиль шепнул:
— Отец Фазл-улла?.. Кто это такой?
— Кто его знает! Посмотрим.
Скрытые куполом и мглой, они разглядывали старика, кротко улыбавшегося и покачивавшего головой в лад песне.
Мир и достоинство озаряли это смуглое, обрамленное белой пеной бороды ласковое лицо.
Слушая, он шептал что-то. Может быть, повторял для себя мучительные, сладостные слова певца.
— В духоте этих лет… — повторил и Халиль. И задумался: «В духоте этих лет…»
Когда песня смолкла, Халиль вышел к певцам. Под взглядами насторожившихся хозяев Халиль сказал, что, забредя в эти края из Мавераннахра, они, любители петь, прельстились песнями, петыми здесь. Им ещё хочется послушать, и зачем же слушать украдкой или таясь на улице, когда можно не только слушать, но и поблагодарить певцов.
— Из Мавераннахра? — строго спросил старик Фазл-улла. — О чём там люди теперь поют?
— Много разных песен.
— Спойте нам.
Халиль, не уверенный в своём голосе, просил петь Низама. И, взяв из чьих-то рук дутар, Низам долго прислушивался к его ладу. Он звучал ниже и глубже, чем дутары Самарканда. Но вскоре Низам овладел этими струнами и тихо спросил Халиля:
— Что петь?
— Мы с тобой на чужбине, брат Халдар! Спой мою любимую из песен Камола, — шутливо ответил Халиль.
И Халдар запел о чужбине:
Эта шумная улица кажется мне пустынной. Нет друзей у меня, и разлука тому причиной…Старец закрыл глаза и, подняв лицо к тёмному небу, зашептал слова, видимо хорошо ему знакомые; Халиль уловил:
Здесь чужие дожди, и чужая на обуви глина…Старец обвёл всех печальным взглядом, и все ответили ему взглядами, когда Халдар, высоко подняв голос и забыв о дутаре, допевал:
…Я брожу и мечтаю о родине милой… О, чужбина, чужбина, чужбина, чужбина, чужбина!..