Баязет
Шрифт:
Вдруг поперёк пути протянулась незасеянная серая пашня. Улугбек свернул влево по целине, но тут, у края пашни, на траве лежала поваленная соха. Уже не было времени ни удержать коня, ни перекинуть его через неё, и Улугбек зажмурился. Конь, опомнившись, успел перемахнуть через дышло, но тотчас захромал. Улугбек оглянулся.
Он увидел Арифа, стоящего на пашне возле упавшей лошади, — видно, Ариф въехал на вздыбленные пласты земли и повалился вместе с лошадью. Волки цепочкой зажимали его в кольцо, сужая круг.
Спрыгнув наземь, Улугбек
Халиль-Султан осматривал стоянку своих войск в глубине стана, когда скороход передал ему волю великой госпожи, ожидающей внука к себе.
Халиль не видел бабушку ещё с карабахского зимовья: он был в походе, а бабушка следовала в обозе. Не сомневаясь, что она зовёт своего питомца пообедать с ней, и помня, как нетерпелива бабушка, когда подходит время обеда, Халиль поспешил к холмам, где под развевающимися на древках стягами стояли царские юрты.
Ещё у подножия холма Халиль спешился, передал чумбур воину и пошёл по крутой тропинке наверх.
Шатёр великой госпожи состоял из четырёх белых юрт, сдвинутых вместе. Большие монгольские тамги, алые, словно написанные кровью на белизне драгоценной кошмы, алый коврик у входа, два белых флажка на высоких алых древках, воткнутых по обе стороны входа, означали местопребывание великой госпожи. А небо над юртой переливалось, как голубой прозрачный ручей, пронизанное тёплыми волнами весны.
Зная, как любит бабушка, когда, лелеемые её заботой, они с Улугбеком являются на её зов скоро и запросто, Халиль, не останавливаясь, быстро прошёл мимо рабынь и служанок, суетившихся в первой юрте, и, разбежавшись, толкнул узенькие створки её двери.
Но едва взглянув в шатёр, обмер, опустив руки и затоптавшись на месте: у приподнятого края кошмы, отвалившись к сундуку, сидел дед, железными глазами глядя на дерзкого пришельца. Бабушка стояла неподалёку от входа, цедя из подвешенного бурдюка кумыс в деревянную плошку.
Увидев растерявшегося царевича, Тимур закивал ему:
— Войди, войди. Мы тебя звали.
Как ни любил дед своего Халиля, Халиль ни разу не являлся в юрту повелителя этак вот, как сейчас, с разбегу. Смущённо он опустился у порога, оправдываясь:
— У бабушки ко мне дело? Вот и…
— Иди сюда, — похлопал ладонью Тимур около себя. И повторил: — Мы тебя звали.
Халиль сел около деда.
— Мы тебя звали, — сказала бабушка, неся Тимуру плошку, полную кумыса, — почитать нам письмецо гератской царевны. Может, эта грамотейка такое написала, что нашим писцам выговорить не под силу.
Дед молча подал Халилю свиток, уже изрядно потёртый и обмусолившийся в его рукаве.
Халиль, удивившись, как легко отстал под его ногтем плотный ярлычок заклейки,
Невольно повторяя запомнившуюся ещё с детства привычку Гаухар-Шад-аги растягивать слова, Халиль углубился в чтение.
Приветы, приветы, строго по обычаю, без искринки тепла. Приветы, как их писали и за сто и за двести лет до неё, похожие на драгоценные камни, от многовековой поволоки утратившие игру. Упование на милость и щедрость аллаха к её детям Ибрагиму и Улугбеку…
При этих словах великая госпожа быстро, но вопросительно глянула на повелителя, а он, хотя и не смотрел на неё, уловил её смятение, ничем, однако, это не выразив.
Он по-прежнему молчал, уткнув взгляд в пол.
«Не тревожат ли, не обременяют ли, не огорчают ли хранимую милостью божией госпожу наши дети Ибрагим и Улугбек, да ниспошлёт им бог своё милосердие. Соблюдают ли почтительность, успешны ли в науках, как надлежало бы им быть…»
Теперь великая госпожа опустила взгляд, чтобы муж не уловил в её глазах ненависти к снохе, непомерно кичившейся знатностью своего джагатайского рода, а Тимур мельком взглянул на неё и понял её чувства: с великой госпожи за внуков спрос принадлежит деду, он дал этих царевичей великой госпоже, дал он, а не Гаухар-Шад-ага, не перед ней и отвечает за них великая госпожа.
«Учит! Напоминает, какими надлежит быть царевичам. А мы сами не знаем? Какими им быть, какими их растить!» — думал Тимур, зная, что и великую госпожу обожгли эти вопросы.
— Ибрагим ей и не сын даже! — хрипло сказала Сарай-Мульк-ханым, не поворачиваясь к Тимуру.
— Она старшая у Шахруха, она и об Ибрагиме спрашивает, он тоже сын её мужа! — возразил Тимур.
Сарай-Мульк-ханым повернула к нему покрасневшее от обиды лицо: неужели он не понимает, как оскорбителен ей этот допрос от Шахруховой змеи.
— Пусть бы даже и сын!
Теперь Тимуру захотелось подразнить её.
— Материнская тревога: умеют ли у нас достойно растить.
— Что ж, я ей… — вспыхнула было великая госпожа, но, вспомнив о притихшем Халиле, не договорила и пододвинула Тимуру шарики жареного теста к кумысу.
— Да Ибрагима и не я ращу! Как же я за него отвечу?
— Ты старшая у меня, с тебя и спрос. А уж ты сама с Туман-аги спросишь, коль она плохо растит Ибрагима.
— И что ж, отвечать мне ей?
— Отчего ж не ответить?
— И отвечу! — загорелись глаза Сарай-Мульк-ханым.
Тимур, ободряя её и успокаивая, кивнул:
— Вот и ответь, царица.
— Ты мне и напишешь, Халиль. Поласковей надо. Будто мы ей очень благодарны за милостивое попечение о наших питомцах.
Вдруг створки двери вновь широко распахнулись от торопливого удара, и перед всеми предстал Улугбек, опередивший Ибрагима и Арифа, раскрасневшихся и также без спросу ввалившихся к великой госпоже.
— Волки! — крикнул Улугбек.