Батумский связной
Шрифт:
Он поднял голову и осмотрел верхнюю часть стен и потолок часовни. По верху стены шла узкая декоративная галерейка – слишком узкая для человека. Она изображала хоры готического собора. Еще выше, под самым сводом, было маленькое круглое слуховое окошко. Окошко это выходило не в сторону моря, так что небольшой шанс выбраться из него все же был. Борис решил попытать счастья. Потому что больше ему ничего не оставалось.
Он встал на подоконник, стараясь не смотреть в окно, чтобы голова не закружилась от вида бездонной пропасти. С подоконника он переставил ногу на окружающую окно декоративную лепнину,
Прежде Борису не случалось лазать по скалам, и подъем по стене давался ему с огромным трудом. То одна, то другая нога соскальзывала с неровностей кладки, и он изо всех сил вцеплялся в стену пальцами. Пальцы были уже исцарапаны в кровь, когда ему наконец удалось зацепиться за балюстраду декоративной галереи. Напрягая последние силы, он влез на галерею и отдышался. Галерея была слишком узкой, чтобы по ней можно было идти, но ползти по ней было гораздо легче, чем карабкаться по отвесной стене.
Борис дал короткий отдых утомленным мышцам и собирался уже продолжить движение к слуховому окну, как вдруг услышал звук ключа, поворачивающегося в замке. Он застыл и покрылся холодным потом. Это возвращались те, кто запер его здесь, предварительно оглушив!
Одно было хорошо: то, что он успел добраться до галереи. Если бы он карабкался сейчас по стене, то от леденящего душу звука открывающегося замка он бы неминуемо сорвался. Да и на стене его тут же заметили бы. Узкая галерейка хоть и плохо, но скрывала распластавшегося на ней человека, кроме того, на руку ему играло то, что он находился на стене прямо над окном, то есть в хуже всего освещенном месте часовни. Косые вечерние лучи солнца лились из окна и слепили людей в часовне. Они не давали рассмотреть как следует стену, да вошедшим и не приходило в голову ее рассматривать. Зато Борис очень хорошо их видел.
Их было трое: один – тот самый хромой уборщик, который заманил Бориса в ловушку, второй – рослый, плечистый, с выбритой наголо головой. Под кожей оголенных рук перекатывались, как змеи, мускулы. Бритая голова, смуглая кожа, миндалевидный разрез темных глаз выдавали в нем такого же, как и его хромой спутник, татарина, старинного хозяина благословенной Тавриды. Третий человек, судя по одежде и повадкам, был русский.
– Ну и где этот ваш шпион? – язвительно спросил по-русски господин в белой шляпе.
Татары переглянулись и горячо заспорили на своем языке. Потом, обернувшись на худощавого господина, вспомнили, что он не понимает по-татарски, и уборщик сказал:
– Здесь мы его оставили, когда за тобой пошли. Куда он мог отсюда подеваться? Дверь заперта, из окна не выбраться, там обрыв…
Худощавый господин подошел к окну. Некоторое время он внимательно всматривался в кусты на обрыве, потом обернулся к татарам и сказал:
– Здесь он и выпорхнул. Только крыльев-то у него нет, вот и сорвался.
Татарин плечом оттер его от окна и сам уставился вниз. Видимо, он заметил фуражку Бориса, зацепившуюся за куст, и подтвердил вывод русского:
– Разбился, и концы в воду. Все равно мы его прикончить собирались, так он сам прыгнул, хлопот меньше…
– Удивительно
– Кто ж его знает? – Керим пожал широкими плечами. – Может, думал, что все равно пропадать, так хоть на вольный свет вылезти напоследок?
– Ладно вам, – прервал их русский, – разбился, так и черт с ним, заботы меньше. Скажите лучше, когда вы его тащили, вас никто не видел?
– Нет, господин Вольский, – ответил за обоих мусульман уборщик, – мы его в мешок засунули, будто барашка, так и то хоронились, несли задами в зарослях, а к этой часовне вовсе никто не ходит, боятся все. Говорят, что здесь нечисто.
– Разумеется, нечисто, – усмехнулся Вольский, – здесь вы с Керимом хозяйничайте, а вы похуже всякой нечисти будете.
– Ты так не говори, господин, – зло прошипел Керим, – мы не злодеи, мы с дядей Мустафой дело делаем, угодное Аллаху, и с нечистым не знаемся!
– Ладно уж, не обижайтесь, воины Аллаха, – примирительно заговорил Вольский, – у нас с вами дел много, на ссоры времени нет. Кто такой был шпион, зачем он приходил – теперь уж не узнать, завтра новый человек приезжает, взамен прежнего, убитого. Встретите его в южной бухте после полуночи, ваши татары его привезут.
– Не на «Пестеле» теперь? – переспросил Керим.
– На «Пестеле» опасно, опять выследить могут… Встретите нового – скажете: салон в четверг, пароль «В Петербурге сейчас уже осень». Ответ – «А в Константинополе еще жарче, чем здесь». Запомнил?
– В Петербурге уже осень, – повторил Керим.
– В Петербурге сейчас уже осень, – поправил Вольский, – в пароле ни одного слова нельзя переврать.
– Хорошо, запомнил.
– Пора расходиться. Пока меня не хватились. Я первым уйду, чтобы нас с вами не видели.
Вольский первым покинул помещение, за ним ушли татары, к великому облегчению Бориса, оставив дверь незапертой. Борис осторожно перевел дух. Все это время он боялся пошевелиться, чтобы не выдать своего присутствия, и все тело его страшно затекло. Выждав для верности некоторое время, он начал осторожно спускаться по стене. Спуск оказался еще сложнее, чем подъем, – он не видел, куда ступать, и при каждом крошечном шажке долго шарил по стене ногой в крепком английском ботинке.
Наконец он добрался до лепнины, окружающей окно. Здесь дело пошло легче, и вскоре он уже спрыгнул с подоконника на пол.
Осторожно открыв дверь часовни, Борис выглянул наружу. К часовне вела широкая полузаросшая тропа среди неухоженных кустов. Идти прямо по тропе было опасно – там его могли заметить татарские друзья, поэтому Борис пошел сквозь кусты позади часовни, рассчитывая, что парк не слишком велик и рано или поздно он выберется за его пределы.
Путь пошел под уклон. Борис уже не шел, а бежал, придерживаясь руками за кусты, потом споткнулся и кубарем покатился по склону в овраг. Камни и колючки царапали тело. Одежда рвалась на глазах. К счастью, овраг оказался не слишком глубоким, и Борис докатился до его дна без особенных повреждений, но шлепнулся на дне в неглубокую лужу соленой воды – видимо, во время прилива сюда доходили морские волны.