Батраки
Шрифт:
— Я ем, не потчуйте… А Зося где?
— Э, да я и не знаю, где… Скучно ей без коз, не сидится в хате, вот она и бегает по целым дням. То на лесопильне сидит у костра, то бог весть где… Сколько я ей говорю, чтобы посидела со мной… куда там! Никак ее не заставишь, такой неслух.
— Ничего вы с ней не сделаете, зря только расстраиваетесь! Дети — они и есть дети, их в хате не удержишь.
— Пока господь дает здоровье…
— Верно вы говорите, верно.
— Да ты ешь!
— Больше не буду.
— Э, какая ты!
— Не потчуйте, не
Она низко поклонилась Маргоське и, утирая рот кончиком грязного платка, водила за ней глазами, глядя, как та суетится у печки. Хотела Ягнеска о чем-то попросить, но не осмеливалась или не знала, как и с чего начать.
Наконец, после долгих колебаний, когда Маргоська подошла к ней, Ягнеска вдруг соскользнула с табурета и обняла ее колени.
— Ягнесь! — с удивлением взглянула на нее Маргось; ка, — что ты делаешь? Да ты не плачь, а скажи, что тебе…
— Хо… хозяюшка милая! — заплакала Ягнеска. — Да я бы хотела, кабы вы хотели…
— Говори смелей!
— Совестно мне к вам приставать.
— Ты не бойся!
— Да я бы хотела на зиму остаться у вас…
— Отчего же? Оставайся.
— Милые вы мои!..
— Встань, Ягнесь…
— Награди вас господь.
Счастливая, она села на лавку у окна, а слезы долго еще капали ей на юбку.
Им было хорошо вместе. Они утешали друг друга, когда случалась какая-нибудь беда, и минутами им даже казалось, что жизнь не так уж плоха, как говорят. Картошка у них еще была, слава богу, а что постная — ничего не поделаешь. Не все сразу господь бог дает, а то люди избалуются. Еще возомнят, что у Иисуса Христа только и дела — о них заботиться, и перестанут молиться. Это бывает. Лучше понемножку, да всегда.
— И маслице найдется, если господу богу будет угодно, — говорила Ягнеска. — Не наша, а его да сбудется святая воля…
— Еще то худо, что нет никакой работы, — жаловалась Маргоська, — в прошлую зиму сколько мне наносили кудели…
— Не тревожьтесь, хозяюшка, найдется.
— Боже милостивый! Добьешься ты чего от людей, Ягнесь…
— Попробую…
— Напрасный труд…
— Э, полноте! Посмотрим, что бог даст… В Драпе немало собрали льна, сами они нипочем не спрядут. В Долине тоже из года в год отдают прясть на дом, так я и туда загляну.
— Ну что ж, иди! Но навряд ли что принесешь…
— А все-таки!
Ягнеска отправилась в деревню за льном и, подходя к хатам, тихо затянула:
Ты, что высохшее поле Обращаешь в пущи, Дай же счастья мне на долю, Боже всемогущий…И не обманулась она в своих чаяниях. Хозяйки надавали ей столько льна, что она унести не могла в охапке. Однако о том, что прясть она будет вместе с Маргоськой, Ягнеска никому не рассказала, а то бы ей не дали так много. Маргоське надо платить — это все знали, а Ягнеска (вот хорошая баба!) спрядет и
Маргоська себя не помнила от радости, когда Ягнеска выложила из холстинки две больших вязеницы.
— Эти тонкие, а эти потолще, а те вон очески…
— Ого! Слава богу! Теперь будет что прясть…
— Вот видите…
Отыскали веретена за кроватью, навили на них пучки льна — и прядево готово.
— А мне веретено… мама! — просила Зося.
— Ты посиди! Тебе хватит дела в хате.
— А я не стану! Я хочу прясть!
— Придет время, и ты будешь прясть…
— Кто знает когда! — тревожилась Зося.
Однако она надеялась, что это время скоро настанет, и не бегала к костру на лесопильню, а прибирала хату вместо матери, поминутно поглядывая на нее с немой просьбой. Когда какая-нибудь из прях роняла веретено, Зося подхватывала его на лету и, подавая, вращала его тоненькими пальчиками, словно хотела сказать: «Вот видите, и я так умею…»
Но мать этого не понимала и не обращала внимания на девочку. Только кивнет ей, бывало, головой, не прерывая разговора с Ягнеской.
А говорили они за пряжей безустали. Им было что порассказать друг другу, начиная с пастушеских лет и еще раньше — с колыбели в родительской хате.
— Так, Ягнесь, и осталась я прежде времени сиротой. Некому было ни кормить меня, ни учить…
— А земля как?
— Ее и было немного. Да и эта перешла в чужие руки…
— Боже милостивый!
— Забрали ее самовольно, не было у них такого права.
— А вы как же?
— Я сама кормилась. Господь меня кормил. До сих пор дивлюсь, как я с голоду не уснула навеки… Так-то, Ягнесь. Чуть я немного подросла и могла уже пасти скотину, нашлись люди, что взяли меня к себе.
— Вот оно как!
— Пасла я этих овец на пустоши ровно семь лет. Еду-то мне не всегда приносили. Случалось, и забывали, так что я оставалась не евши… Зато ягод в лесу было вдоволь…
— Слава богу!
— Бывало, наберешь их полнехонький подол…
— Видите, господь-то о малейшей букашке помнит.
— Ох, помнит, Ягнесь, помнит! А люди иной раз бросят в нужде или обманут…
— Ох, обманут, хозяюшка, обманут!..
— Да мне-то хорошо жилось, ничего не могу сказать! Довольны были мной так, что куда уж!.. Правда, работала я — что было силы, да ведь отдыхать нигде не дадут…
— Ох, не дадут!
— Они бы рады меня держать до самой смерти…
— Еще бы!
— Ничего, бывало, не говорят, только: «Живи и живи у нас, ни о чем не тревожься…» А я в ту пору познакомилась с моим покойным Шимком, что у Хыбы служил… Тут все и кончилось, и пошла я…
— На нужду да на горе горькое…
— На нужду.
Когда они смолкали, слышно было, как сонно гудит муха и жужжит веретено.
— Милые вы мои, да ведь и у меня так же, — говорила Ягнеска. — Не нужда из хаты меня выгнала, а люди злые, ненавистные… Жили мы по соседству с Гонсёрами, да вы знаете…