Батраки
Шрифт:
— Один, два, три… вот тебе все десять. На-ка!
— Один хоть себе оставьте… — прошептал Юзек, беря деньги.
— На что?
— Пригодится хоть на соль…
— Спрячь! Мы тут обойдемся. Тебе скорей понадобится.
— Так я вам пришлю.
— Сперва проси у господа бога здоровья. О нас не заботься. Как-нибудь перебьемся…
— Ну, пошли? — послышались голоса.
— Юзусь, сынок! Еще я позабыла тебе сказать: ты с кем попало не водись, работай хорошенько да береги здоровье, не надрывайся…
— Ну, ну, ладно!
— Да пиши нам, как тебе
— Оставайтесь с богом!.. — прошептал Юзек, целуя матери руку.
— Юзусь! Юзусь! — мать громко разрыдалась. Она обхватила склоненную голову сына обеими руками, и слезы градом брызнули на его волосы.
— Благослови тебя бог… пресвятая матерь его… — Больше она не могла вымолвить ни слова. Поцеловала его мокрые волосы и перекрестила широким крестом.
— Пора уже! — крикнули Юзку.
Он подошел к ожидавшим его парням, и всей гурьбой они двинулись к железной дороге. Издали Юзек еще раз обернулся и утер рукавом заплаканные глаза.
— На все воля божья! — чуть слышно проговорил он, догоняя остальных.
Маргоська долго смотрела ему вслед, кусая кончик льняного платка, который повязала в дорогу. А слезы, круглые как горох, скатывались с ее руки на землю.
Прохожие толкали ее. Она машинально отодвигалась и, не отрываясь, глядела в ту сторону, куда ушел Юзек — в далекий мир…
Наконец молча помолилась за него богу и плача пошла домой.
Зося выбежала к ней навстречу на берег.
— Мама, где козы?
— Продали.
— А Юзусь?
— Юзусь?.. — мать не могла говорить, ее душили рыдания. — Уехал, дочка.
— Но он скоро вернется?
— Вернется.
— Жалко вам коз, мамуся? — спросила девочка, заметив слезы в глазах матери.
— Иди, иди, дочка. Не болтай…
Они вошли в хату.
Мать опустилась на лавку, ей не хотелось двигаться, даже раздеться.
— Как тут пусто у нас! — прошептала она.
— Не горюйте, мамуся, мы купим других, и опять…
— Дочка моя… — мать притянула ее к себе. — Доченька!..
Она долго плакала над ней, а Зося утешала ее, как умела.
……………………………………………………………………..
Шла студеная, морозная зима, суровая к бедноте. Что у кого было, давно свезли с поля и глубоко попрятали. Батракам нечего было прятать. Милостив господь и матерь божья — может, они их не оставят…
Опустевшие поля пугают диким своим унынием… Весь мир мнится заброшенным перелогом. Кажется, только в редких зеленых клочках озими затаилась и чуть теплится жизнь, но проснется она лишь весной…
Мертвящий холод сходит на землю и обращает в скелеты сочные стебли растений.
Утрами белеет сухое жнивье и сереет влажная картофельная ботва. Пусто, пусто вокруг…
Бешеный вихрь несется по полям, виснет на сучьях и стонет…
Солнце остыло, не греет, земля леденеет, мороз…
С ветром прилетают хлопья снега, белые, как пух…
Верно, там, на небе, рассыпали перья, и они падают, падают сюда, на землю. Если бы это манна падала, боже мой! — думают бедняки. — Встарь господь был милостивее к людям… Не так, как теперь!
Чудно
— Могли бы вы хату покрыть.
— Не к спеху! — отвечают они людям. — Пусть себе стоит по воле божьей…
Зимой ее покроет снег, а летом им недосуг, так оно и идет.
«Кто останется в хате, тот и починит… — думает каждый. — Буду я стараться, не моя ведь».
И опять они работают в лесу, деньги зарабатывают, а хата стоит пока «по воле божьей»… В окнах уцелели только два стекла, остальные забиты досками. Уж Янтек сжалился и забил, а до этого все онучами затыкали, и как-то в воскресенье даже нечего было обуть в костел… Такая беда!
Можно бы подумать, что хоть внутри… А там… смилуйся, боже! С потолка свисает годами накопившаяся сажа — паукам есть к чему прикрепить паутину. Из щелей вылезает мох, так что мухи постоянно дышат свежим воздухом. Вдоль стен тянутся грубо отесанные лавки, а под ними — летом ли, зимой ли — растут грибы. Пол в хате глинобитный, всегда мокрый, потому что ведра текут. К печи трудно подойти: нужно карабкаться по скользкому скату, зато спускаться куда легче, так сам и едешь. Обмазанная черной глиной печь понемногу разваливается; хватит, довольно она постояла в этом углу. Против нее стоит кровать, единственная вещь в доме, которая связывает семью… колыбель трех поколений! Велика она, как загон для овец, и шагается во все стороны. Сбоку ее подпирают колышки, под низ подсунуты чурбашки, и этак она еще немало послужит и четвертому поколению… ого!
В хате, кроме Сатровой батрачки, живет десять пар кроликов, три десятка кур и теленок — столько народу! Теленок с кроликами ладит, хотя они у него таскают сено из лоханки; зато люди тут ссорятся каждый день.
Мать хочет, чтобы «дети» ходили по струнке, а они стараются ей внушить, что уже выросли. Вот и получается ад в доме.
— Я вам одно толкую, — твердит она каждое утро, — покуда носит меня святая земля, я и слышать не хочу про сноху! Поняли?!
— Так держите нас тут на посмешище людям, — ворчит Ромек.
— Я тебе поговорю, седой чорт! А что тебе делается? Жрать, что ли, нечего?
— Сами жрите! — ругается Янтек.
— Тсс! Мон мэрр, право слово!
Тогда все трое умолкают и смиряются. Мать забивает их чужеземной речью. Эта маленькая старушонка справляется с тремя мужиками. Чем больше она злится, тем диковиннее выискивает словечки. И сыновья покорно подчиняются, не то…
— Рэксом кердай! [11] За работу!
Топнет ногой посреди хаты, как крольчиха к ненастью, и они молчком друг за дружкой плетутся в поле.
11
Исковерканные слова немецкой команды, означающие поворот направо и поворот кругом.