Башня одиночества
Шрифт:
Она смотрела в лицо Филиппа. Ее глаза блестели янтарным светом в сполохах костра.
Мужчины улеглись спать, вместо одеял использовав покрывала с седел. Кроме одного, который притаился выше, за уступом скалы, и нес там дозор. Эль-Кассем тоже лег, отдельно от остальных, но Филипп хорошо знал, что сон его легок, как воздух, и достаточно запаха, принесенного ветром, или шума, чтобы он проснулся.
Филипп в одиночестве сидел у костра, шевеля угли. Девушка подошла и села рядом.
— Болит? — спросила она, легонько дотрагиваясь до его руки.
— Немного жжет.
— К счастью, рана поверхностная. Через несколько дней
Филиппу казалось, что в ее лице и фигуре, угадывающейся под длинной льняной туникой, живет самая чистая, самая совершенная красота, какую ему когда-либо довелось созерцать. Гладкие, блестящие волосы обрамляли лик египетской царицы, падая на изящные плечи; пальцы, длинные и тонкие, двигались с удивительным проворством.
— Ты сегодня сражался впервые, не так ли? — спросила она через некоторое время.
— Да.
— И что испытал?
— Трудно сказать. Это словно наркотик. Убивать становится так же легко, как и быть убитым. Сердце сходит с ума, мысли сбиваются, как дыхание… Прошу тебя, скажи, смогу ли я когда-нибудь увидеть тебя снова… Не могу поверить, что этого никогда больше не произойдет. Сегодня я бы умер за тебя, если бы это понадобилось.
Взгляд девушки внезапно изменился — зажегся, словно небо на закате. Она смотрела на него пристально и сердечно, будто хотела вознаградить за вечное одиночество, за неизбежное расставание.
— Не мучь меня, — сказала она. — У меня нет выбора. Я должна идти своей дорогой, принять тяжелую, трудную судьбу… — Она умолкла, опустив голову, и у Филиппа не хватило духа нарушить ее молчание, коснуться руки, покоившейся на коленях. Девушка снова подняла на него лучистые глаза: — Но если однажды моя жизнь обретет дар свободы, тогда да… тогда я хотела бы снова увидеть тебя.
— Свободы? Быть может, кто-то держит тебя в плену? Скажи мне, скажи, и я освобожу тебя!
Девушка покачала головой и улыбнулась:
— Никто не держит меня в плену, только моя судьба. А теперь забудем об этих грустных мыслях и выпьем вместе.
Она достала из мешочка два серебряных кубка, высочайшие образцы древнейшего искусства, налила туда душистого пальмового вина с пряностями и протянула Филиппу, и он, сидя вместе с ней у костра, пил из этого чудесного кубка, пил свет ее глубоких, черных глаз, пил звездную, тихую ночь, и ему казалось, что до этого момента он и не жил вовсе. Девушка ласково коснулась его лица, и Филипп почувствовал, что щеки его вспыхнули, а на глаза навернулись слезы. Он встал и молча смотрел, как она уходит, легко, словно не касаясь ногами земли и растворяясь во мраке.
Когда он проснулся, в голове шумело, мысли путались, солнце высоко стояло в небе, а конь его беззаботно пощипывал траву между камнями. Над ним стоял эль-Кассем.
— Почему ты не разбудил меня? — удивился Филипп. — Почему не помешал ей уехать?
— Если она хочет тебя, ты ее найдешь, — ответил эль-Кассем. — Если не хочет, можешь искать по всему свету, но не найдешь никогда.
— Но я должен ее найти! — возразил Филипп, и в голосе его послышалась отчаянная решимость.
Он торопливо собрал пожитки и водрузил их на коня под задумчивым, но бесстрастным взглядом эль-Кассема. Поднимаясь в седло, Филипп заметил, что товарищ не тронулся с места.
— Ты со мной не едешь? — спросил он.
— Я явился сюда не для того,
Филипп хотел возразить, но слова эль-Кассема прозвучали как неотвратимый приговор.
— Мы встретимся на нашей дороге, эль-Кассем, не сомневайся. Но я должен ее найти.
Он пришпорил коня и галопом устремился вдаль по долине. Следы маленького каравана были еще хорошо различимы, и Филипп счел, что сумеет настичь его в короткий срок, однако весьма скоро разочаровался в своих ожиданиях: на дороге, ведущей в Алеппо, следов становилось все больше — неисчислимых отпечатков караванов и стад, направлявшихся в город. Увидев перед собой Алеппо, он проклял свою наивность: вокруг колыхалось море верблюдов, коз и овец, люди вели груженых ослов и тащили телеги со всякого рода товаром.
Филипп остановился и спешился, уверенный, что эль-Кассем нагонит его, чтобы вместе войти в город, но ошибся. Он несколько часов простоял перед воротами, вызывая любопытство прохожих, наконец смирился и вошел в город, держа лошадь под уздцы. Не зная, к кому обратиться, чтобы найти кров, он решил следовать за проводниками верблюдов и вскоре очутился в караван-сарае, где в обмен на французские франки получил стойло для коня и комнату для себя.
Его жилище выходило на балюстраду верхнего этажа и представляло собой комнату с облупленными стенами, когда-то, видимо, побеленными известкой, где на каменном возвышении, похожем на катафалк, лежал соломенный тюфяк. Слуга, проводивший его, взял в уплату кое-какую мелочь и оставил ему масляную лампу, при тусклом свете которой он разглядел клопов и жуков — не слишком приятная компания на ночь. Он встряхнул и взбил тюфяк, чтобы хоть как-то изгнать паразитов, потом обработал рану метиленовой синью, лежавшей у него в сумке, сменил повязку, придвинул к двери скамью, чтобы наверняка проснуться, если кто-то попытается войти, и рухнул на тюфяк, побежденный усталостью. В этом глухом месте, лишенный поддержки эль-Кассема, потеряв надежду вновь увидеть девушку, перевернувшую его душу и мысли, Филипп почувствовал себя безнадежно одиноким. Он уснул совершенно обессиленный — провалился в тяжелый сон.
Падре Хоган разлил по чашечкам дымящийся кофе и протянул одну из них падре Бони. Священник прикрыл глаза, потягивая горячую жидкость, потом отставил чашку и снова заговорил:
— Дети Тувалкаина процветали в своих бескрайних владениях, но больше не строили ни городов, кроме того, что возвели на горе, ни других зданий из камня, кроме Башни Одиночества. Оттуда исходила сила, сломившая оборону Ангела-Стража в ночь Скорпиона…
Текст в этом месте очень темен, Хоган… Можно понять только, что речь идет об астральном совпадении в сочетании с искусственным устройством, сотворенным ими, — эту комбинацию сил они вроде бы сумели преобразовать во взрыв несказанной мощности. Результатом явилась катастрофа: базальтовая стена треснула и пламя с резким свистом вырвалось из ущелья, разрушая земли Дельфуда. Вихрь поднял гигантское облако пыли и песка, и внутренняя часть страны постепенно начала высыхать. Течение рек замедлилось, огромные озера стали испаряться — год за годом сокращалась их площадь. Берега покрылись широкими полосами соли, усеянные тысячами скелетов, и кости белели под немилосердным солнцем.